Трагедии

 О мать моя! Царицею заснуть[264]
 И встретить утро в рабской ризе — плата
 Жестокая за прошлое... Иль бог
 Какой-нибудь тебя, Гекуба, губит,
 Что счастья ты познала тяжкий блеск.
(Исчезает. На сцене никого.)
Голос Гекубы
(из шатра) О девушки... выйти мне дайте!
 60 Поднимите, троянки, рабыню,
 Что когда-то звали царицей.
 Вы берите меня, вы ведите меня,
 Поднимайте за дряхлую руку.
 На костыль опершись, попытаться хочу
 Эту сень скорее оставить,
 Пред дрожащей стопой
 Подвигая опору.
 ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ 
Из шатра в сопровождении нескольких рабынь, которые ее поддерживают, выходит Гекуба, опираясь на высокий посох. Ее волосы густы и сплошь в серебряных нитях седины — они подрезаны. Одежда темная и бедная. В темных глазах проблескивают затаившиеся искры.
Гекуба О молнии Зевса! О мрачная ночь!
 О, зачем среди теней твоих
 70 Это виденье?
 О царица Земля. Возвращаю тебе,
 Сновидений мать чернокрылых,
 Призрак ночи, твое исчадье...
 Сына, который таится во Фракии, дочь Поликсену,
 Милую дочь, ты в виденье, вселяющем ужас холодный,
 Сердцу явила.
 О боги земли, спасите мне сына.
 Нашей ладьи якорь последний,
 80 Он один под кровом отчего друга
 В этой фракийской земле
 Снеговершинной храним.
 Новое что-то
 Близится, точно песня, полная слез,
 К сердцу, полному слез:
 Так никогда оно не дрожало
 Без перерыва от ужаса, сердце мое.
 Если б, о девы, теперь нам
 Гелена вечного, если б
 Сон объяснила Кассандра.
 Где она, где?
 90 Видела: лань я пятнистую будто, к коленям прижавши,
 Тщетно от волка спасаю — нет жалости в пасти кровавой.
 А потом... а потом — новый ужас:
 Над вершиной могильной
 Встала тень Ахиллеса — она
 Из троянок несчастных — одной
 Для гроба просила...
 О боги! Спасите мое,
 Мое спасите дитя,
 Вас молю я, мою Поликсену.
 ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ 
На орхестру спускается хор из 15 троянских пленниц.
 
 ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ ХОРА 
Хор[265] На крылатых стопах мой покинут шатер:
 Я украдкой к тебе, Гекуба,
 100 От постылого ложа, где жребий меня
 Оковал, далеко от Трои,[266]
 Ахейца рабыню с злаченым копьем
 И лова его добычу.
 Но я бремени муки с тебя не сниму...
 Мои вести — новое иго,
 И сама я, царица, — зловещий герольд.
 На собранье людном данаев,
 Говорят, решено Ахиллесу твою
 Дочь зарезать. Слыхала ль: горя
 110 Кольчугой, он встал над гробом?
 Это он и ладьи на волнах удержал, —
 А у них уж ветрила вздувались тогда,
 Напрягая канаты, — и царь возопил:
 «О, куда ж вы, могилу мою
 Обделив, куда ж вы, данаи?»
 И волны сшибались в пучине вражды,
 Где эллинов мысли двоились.
 Одни копьеносцы кричали: «Дадим
 Могиле девицу», другие:
 «Не надо» — кричали. Меж них
 И ложе был вещей вакханки твоей[267]
 120 Почтивший — Атрид Агамемнон.
 А против вздымались две ветви младых[268]
 На древе Афины — две речи лились
 И волей сливались единой.
 Шумели герои, что надо венчать
 Могилу свежею кровью;
 Что стыдно для ложа Кассандры — копье
 Ахилла унизить, шумели.
 130 Но чаши весов колебались еще,
 Пока сын Лаэрта, чей ум
 Затейливей ткани узорной,
 Чьи сладкие речи умеют сердца
 Мужей уловлять, не вмешался.
 И так говорил он, внушая мужам:
 «Иль лучшему в сонмах Данайских
 Рабыню убить пожалеем?
 Смотрите, чтоб мертвый, царице представ
 Аида, данайцев не назвал,
 Собратий забывших, которых в Аид
 Сослала любовь их к Элладе
 140 С Троянской равнины».
 Сейчас Одиссей, царица, придет...
 Детеныша он от сосцов
 Твоих оторвет материнских,
 Вырвет из старой руки.
 Иди к кораблям, иди к алтарям!