Империя. На последнем краю
– Питирим Александрович, у нас здесь неспокойно. И вы это знаете. Ваш товарищ Иванов-Разумник [32] задержан как лицо, пребывающее в местностях, объявленных на карантине. Но его материалы мы отдаем вам. И вы же приехали именно за этими бумагами?
– Да, ваше превосходительство, я направлен за опросными таблицами. Их получение уже запоздало на три дня.
– Прошу извинить, милостивый государь, но карантинные меры предписывают, да и не буду скрывать, наши шифровальщики уже пытались найти коды в ваших цифрах, но, похоже, там ничего запрещенного нет.
– Но позвольте, я бы хотел лично ознакомиться с работой местного исследовательского комитета…
– Извините, Питирим Александрович, карантин. Завтра всю область закроют. Вы же не хотите остаться на две недели с нами?
– Не испытываю такого желания.
– Вот и славно. А в том, что ваши люди работали с великим тщанием, можете не сомневаться. Мы проверяли.
Зашел адъютант и сказал, что поезд через час.
– Что ж, не смею вас более задерживать. Господин поручик проводит вас к ротмистру Андрееву, а он на авто сопроводит вас с бумагами до купе. Доброй дороги.
– До свидания, ваше превосходительство, – разочарованно выдохнул я.
Полпути до Москвы разбирал доставленные мне жандармами бумаги. На удивление даже не обработанные опросные листы за вчера отдали. Подчисток вроде нигде нет. Руку Разумника Васильевича я в отчетах признаю. Стоп! Генерал сказал «задержанного». Во что же Разумник опять вляпался? Договаривались же: только социология, без агитации и прочей политики! Впрочем, может действительно карантин.
Выкладки недельной давности в целом с имеющимися у нас в Москве по другим губерниям совпадали. Монархисты и правые проигрывали, и сильно. Даже у проимператорского РОСО начало проседать. Случись голосование в прошлое воскресенье, мы бы точно имели здесь три своих депутата. Но вот с понедельника отчеты стали рваными и неполными. Из сел было мало сводных таблиц, и они давали левым совершенно уже удивительные проценты. В городах же падение освобожденцев и правых замедлилось, потом остановилось. Сейчас цифры даже показывали некоторый рост. Отчеты же из ряда уездов пропали в те дни совершенно. Похоже, что наши опрашивающие попали в руки людей господина генерала, а то и вовсе к бунтующим. Мужики взялись за топоры. Не исключаю, что товарищ Разумник не устоял… Что ж, буду смотреть на последние данные от него критически.
К Рязани я успел свести таблицы динамики и обработать последние анкеты. Мы, эсеры, и вообще левые явно прибавляли. Но даже в этом горячем регионе было видно, что, получив большинство голосов, мы все проигрываем… Дышавшие неделю назад нам в спину «крестьянские социалисты» Колегаева – Агласова догнали нас, горьковские «трудовые крестьяно-работчицы» практически догнали. Добавили и другие левые, как на селе, так и в городах. Падение правых замедлилось, а список РОСО (Российского общества Служения и Освобождения) в городах и уездных центрах после сообщения о болезни государя стал даже набирать.… Но и они до выборов выправить ситуацию явно не успеют.
Впрочем, о чем я говорю! Продолжаю судить о положении как политик. Но если посмотреть на цифры… Вот радуюсь я успеху товарищей, но ведь эти успехи у нас явно воруют одно, а может быть, два места, причем одно точно уйдет РОСО. Растаскиваем мы свои голоса между бывшими однопартийцами…
После Рязани в Рыбном к вагону приступила небольшая, но шумная кампания. Какой-то невысокий хорошо одетый белокурый господин ругался с начальником поезда, требуя его пропустить с женой и детьми в наш синий [33] вагон, тот же направлял его в соседний микст [34], ссылаясь, что нет места.
– Я кандидат в депутаты Государственной Думы! Вы обязаны обеспечить нам место!
Вот они будущие избранники! Не успели избраться, а уже норовят себе место непременно в первом классе с домочадцами.
– Помилуйте, господин Есенин! У нас там уже едет в купе один кандидат! Место только в смешанном вагоне и осталось!
Есенин? Вот же встреча! Выхожу на перрон. Обращаюсь к начальнику поезда:
– Уважаемый! Пропустите Сергея Александровича со спутниками. Ради такой компании я готов потесниться.
* * *
Империя Единства. Ромея. Остров Христа. Усадьба «Орлиное гнездо» (Убежище Судного дня). 5 октября 1918 года
Маша выронила листок и в ужасе закрыла лицо ладонями. Она сидела недвижимо, и лишь слезы просачивались и капали на бланк ужасной телеграммы, растекаясь по красной бумаге, словно капли крови.
Не зная, что делать, Орлова нерешительно топталась на месте. Наконец, она робко спросила:
– Ваше императорское величество? Может, воды?
Прошли долгие минуты, прежде чем императрица глубоко вздохнула и коротко произнесла, не отнимая рук от своего лица:
– Да. Воды.
Люба немедленно исполнила приказание и протянула его своей государыне.
– Ваша вода, ваше величество.
– Поставь на стол.
После еще нескольких долгих минут тягостного молчания императрица все же взяла себя в руки и открыла свое лицо. Орлова поразилась тому, насколько изменилось все – и взгляд, и глаза, и сам лик государыни. Нет, он не постарел, однако последние штрихи детства покинули его навсегда.
Слегка дрожащими руками Маша взяла стакан и отпила из него.
Любовь Орлова сделала книксен.
– Какие будут повеления, ваше величество?
Императрица кивнула своим мыслям: «Да, вот теперь точно „повеления“ и точно „ваше величество“. Хочу я этого или нет. За что, Господи?!»
Не отвечая и вообще не глядя на фрейлину, она сняла трубку и произнесла короткое:
– Пятерку.
Через несколько секунд с той стороны трубки донеслось показательно-бодрое:
– Командующий Ситуационного центра острова генерал Половцев. Слушаю вас, ваше императорское величество!
Лишь на миг пауза, лишь на миг дрогнули губы:
– Петр Александрович, через пять минут доклады о текущем положении должны быть у меня на столе в «Аквариуме».
– Слушаюсь, ваше величество!
Императрица опустила трубку на рычаг телефонного аппарата. Бросив отрешенный взгляд на фрейлину Орлову, царица коротко бросила:
– Возвращайся к себе.