Шагги Бейн

Большой Шаг Бейн казался таким блестящим в сравнении с католиком. Он страдал тщеславием ровно на столько, насколько это позволяется только протестантам, был подозрительным при своем малом достатке, розовомордым от обжорства и расточительства.
Лиззи всегда это знала. Когда Агнес только появилась на пороге с двумя своими старшими и протестантом-таксистом, у нее мгновенно появилось желание захлопнуть перед его носом дверь, но Вулли не позволил бы ей этого. В том, что касалось Агнес, Вулли был оптимистом, а Лиззи называла его слепцом. Когда Шаг и Агнес поженились наконец, ни Вулли, ни Лиззи не пошли с ними в регистрационный отдел. Они сказали, что людям разных исповеданий нельзя жениться, и вообще нельзя сочетаться нецерковным браком. На самом же деле ее мать просто невзлюбила Шага Бейна. Лиззи знала все с самого начала.
Энн Мари вышла одной из последних, у нее слишком много времени ушло на то, чтобы взять свой кардиган и сигареты, хотя все лежало точно на том месте, куда она бросила свои вещички по приходе. Она хотела было сказать что-то Шагу, но он поймал ее взгляд, и она попридержала язык. Агнес видела их безмолвный разговор.
– Рини, как поживаешь, детка? – спросил Шаг с кошачьей ухмылкой.
Агнес оторвала взгляд от тени Энн Мари и посмотрела на свою старую подружку, и сердце у нее защемило заново.
– Нормально, спасибо, Шаг, – неловко ответила Рини, не сводя глаз с Агнес.
Грудь Агнес сдавило, когда Шаг сказал:
– Одевайся, простудишься до смерти. Перевезу тебя на другую сторону улицы.
– Не. Ни к чему. Столько хлопот.
– Чепуха. – Он еще раз улыбнулся. – Все друзья нашей Агнес – мои друзья.
– Шаг, я поставлю тебе чайку, не задерживайся надолго, – сказала Агнес, и голос ее прозвучал куда как сварливее, чем ей хотелось бы.
– Я не голоден.
Он бесшумно закрыл дверь между ними. Занавески снова безжизненно замерли.
Рини Суини жила на Пинкстон-драйв, 9, в квартале высоток, стоявших бок о бок с номером 16. Черному такси нужно было только сделать аккуратный пируэт, и Рини менее чем через минуту была бы дома. Агнес села, закурила и поняла, что ей не один час придется ждать, пока Шаг снова покажет свою физиономию.
Она чувствовала, как горит ее щека под взглядом Лиззи. Ее мать не сказала ни слова – она только раскалялась. Оказаться в ловушке материнской комнаты в роли подсудимой – это было слишком, равно как и иметь мать в качестве зрителя из первого ряда партера, свидетеля каждого злоключения ее брака. Агнес взяла свои сигареты и, пройдя по короткому коридору, заглянула к детям. В комнате было темно, если не считать направленного луча кемпингового фонаря. Лик прижимал его к груди подбородком и рисовал что-то в альбоме для набросков, на лице его застыло выражение покоя. Он не поднял головы, и она не увидела его серых глаз под мягкой челкой. В комнате было тепло и душно от дыхания его спящих брата и сестры.
Агнес сложила одежду, разбросанную по полу. Она взяла карандаш из руки сына, закрыла альбом.
– Глаза испортишь, дорогой.
Он вырос – стал почти мужчиной, стал слишком взрослым, чтобы целовать его на ночь, но она его все равно поцеловала и сделала вид, что не заметила, как он отпрянул, почувствовав запах стаута в ее дыхании. Лик посветил для нее фонариком на одинарную кровать, и Агнес проверила свое младшее чадо, натянула одеяло до подбородка Шагги. Она хотел разбудить его, переполненная внезапно нахлынувшей на нее потребностью почувствовать кого-нибудь у себя под боком, подумала, не взять ли его к себе в кровать. Но рот Шагги во сне открылся, его веки чуть подрагивали, он пребывал где-то далеко-далеко – не стоило его тормошить.
Агнес тихонько закрыла дверь и прошла в свою спальню, пошарила между слоями матраса и извлекла оттуда знакомую бутылку водки. Встряхнув ее содержимое, она налила себе в кружку жалкие остатки, а потом присосалась к горлышку в надежде на последние капли и уставилась на огни города внизу.
Когда Шаг в первый раз не вернулся домой после вечерней смены, Агнес все предрассветные часы провела на телефоне – обзванивала больницы и всех знакомых таксистов. Просматривая свой черный список, она обзвонила всех своих подружек, спрашивала невзначай, как они поживают, но ни слова не сказала о загуле Шага, она даже себе не хотела признаваться в том, что он в конечном счете сделал это.
Женщины рассказывали ей про свое житие-бытие, а она только прислушивалась к другим звукам в их комнатах – не раздастся ли голос Шага. Теперь она хотела сообщить этим женщинам, что ей все известно. Она знала о запотевших окнах его такси, о его жадных руках, о том, как они, вероятно, с тоской в голосе умоляли Шага увезти их подальше отсюда, когда он вставлял им свой ствол. От таких мыслей она почувствовала себя старой и очень одинокой. Она хотела сказать им, что все понимает. Она все знала об этих восторгах, потому что было время, когда сама им предавалась.

Было время, когда ветер, прилетавший с моря, до синевы холодил ее бедра, но Агнес ничего этого не чувствовала, потому что была счастлива.
Тысячи мерцающих огней с набережной заливали ее светом, а она шла к ним с открытым ртом. Она была настолько ошарашена, что едва могла дышать. Черные блестки на ее новом платье отражали яркие огни, отправляли их мерцание назад в толпу, пришедшую на Двухнедельную ярмарку, и толпа начинала светиться не хуже самой иллюминации. Шаг поднял ее, поставил на пустую скамью. Огни горели по всему берегу, насколько хватало глаз. Все здания соревновались друг с другом, мерцая тысячью собственных праздничных лампочек. Здесь были вывески американских салунов со скачущими лошадьми и подмигивающими ковбоями, рядом отплясывали танцовщицы в духе Лас-Вегаса. Она посмотрела на Шага, который сиял, глядя на нее. Он был красив в своем добротном черном зауженном костюме. Выглядел так, будто что-то собой представлял.
– Я уже забыла, когда ты в последний раз водил меня на танцы, – сказала она.
– Я еще могу зажигать. – Он осторожно перенес ее со скамьи на землю, на мгновение сжав ей талию. Шаг мог видеть набережную в ее глазах, захудалый гламур клубов и приключения танцплощадок. Он спрашивал себя, неужели и все это потеряет для нее блеск. Он снял пиджак, накинул ей на плечи.
– Да, огни Сайтхилла после этого будут казаться другими.
Агнес пробрала дрожь.
– Давай не будем говорить о доме. Сделаем вид, будто мы убежали.
Они шли по мерцающей набережной, стараясь не думать о мелких повседневных делах, которые сеяли рознь между ними, заставляли жить в квартире высотного дома, где за стенкой их спальни храпели ее мать и отец. Агнес смотрела на переливающиеся огни. Шаг смотрел, как мужчины пожирают ее жадными глазами, и ощущал нездоровую гордость.
В сером свете того утра она впервые увидела набережную Блэкпула. Ее сердце тихо разбилось от разочарования. Потрепанные здания выходили на темный, волнующийся океан и холодный песчаный берег, по которому носились посиневшие от холода детишки в трусах. Сплошные ведерки, лопатки и пенсионеры в клеенчатых шапочках от дождя. Это были приехавшие на денек семьи из Ливерпуля и любители путешествовать на автобусах из Глазго. Он планировал эту поездку как возможность побыть вдвоем. Она кусала щеку изнутри при виде посредственности, окружавшей ее здесь.