Закон Талиона (СИ)

Ещё, глядя на бывшего комбата, он испытывал удивление, и даже некое мистическое восхищение. Всего пару часов назад этот немолодой человек представлялся Николаю таким респектабельным чиновником, важным, серьёзным и молчаливым. Но когда он заговорил жёстко и напористо, то круто преобразился, будто внутри этого колоритного, но до поры достаточно обыкновенного человека неожиданно включилась мощная силовая установка. Глазами, ушами, всей кожей и даже вкусовыми рецепторами на языке Николай улавливал исходящую от Вячеслава Владимировича гипнотическую энергию. Казалось, в нём таится нечто большее, чем действующая на окружающих, но всё же человеческая сила — какая-то ураганная магия, не подавляющая, но подпитывающая своей неисчерпаемой энергетикой.
За три без малого года службы в разведроте у Полежаева Николай приобрёл очень приличные бойцовские умения, шутя ломал полешки и крушил кирпичи пяточкой, коленкой, локтём или ребром ладони. Но Паша, усиленно натаскивая молодёжь, не считал подобные фокусы вершиной боевого искусства. На войне учатся быстрее, там не бывает победы по очкам, а проигранная схватка, как правило, означает смерть. Ребята умели бесшумно и молниеносно двигаться в кромешной темноте, сильно и точно метали не только ножи, но и любые предметы тяжелее пера, в их руках каждая фитюлька превращалась в смертоносное оружие, и они владели жестоким рукопашным боем, грубым и чрезвычайно эффективным, когда один боец в считанные секунды вырубает полдюжины здоровых мужиков. Как ни странно, шофёр-универсал Коля Иваньков слыл одним из лучших. Николай, как любой молодой мужчина, втихаря гордился своим мастерством, но в обыденной жизни никогда и нигде его не демонстрировал — Павел, провожая умелого бойца на гражданку, настоятельно советовал не кичиться силой и ни под каким видом не применять наработанное грозное оружие.
— Ты ещё живёшь войной, Коля, пройдёт, быть может, не один год, прежде чем ты свыкнешься с мирной жизнью. А пока тебе придётся держать себя в узде, иначе ты станешь слишком опасен для окружающих. Ни в какие секции боевых искусств не записывайся, на татами не выходи и вообще не стремись сделать спортивную карьеру. Это уже не твоё.
Николай понял правильно. Выполняя наказ капитана, он взнуздал впитанную в печён-ку постоянную агрессию, готовность к жёстким действиям. В большинстве мужчин, и в два-дцать, и в сорок лет живёт невольный, неподдающийся разуму, атавистический инстинкт самца, ревниво оценивающего возможности соперника, готового в битве отстаивать своё превосходство. Обыкновенный молодой парень Николай не являлся исключением. Так вот, холёного чиновника, каковым спервоначалу предстал Вячеслав Владимирович, он бы оце-нивать не стал по причине незначительности соперника. Но сейчас перед ним стоял совсем другой человек, и Коля безоговорочно признал его превосходство.
Павел бодро подмигнул, мол, такие дела, друг мой, Колька, то ли ещё будет. Николай, кивнув в ответ, улыбнулся.
— Я готов, и с превеликой радостью. Хочется, знаете ли, выговориться за все годы. На зоне-то я всё больше отмалчивался, там откровенность не в цене. А арестовали меня не с бухты-барахты, а на основании "неопровержимых" улик. Представьте себе, нас ещё допро-сить не успели, пожарники касками только-только дым разогнали, а какой-то прокурорский чин среди ночи шустренько уже поручил ментам произвести обыск по месту моего прожи-вания. И что вы думаете? Нашли-таки! На полке в шифоньере под разными там полотенцами лежала стопочка дензнаков в заклейке с росписью главного бухгалтера фирмы. Купюры в таких заклейках иначе как из сейфа попасть в мою комнату не могли. Там же обнаружили самопальные ключи от бронированной двери в кабинет. По всему выходило: это я, дурак, сейф подломил, а денюжки заховал до того "надёжно", что даже упаковку содрать поленился. Ума не приложу, в кого я такой умный? Денег нашли всего-ничего — десять тысяч, сотенными, хозяин же талдычил о десяти миллионах. Где остальные? Ответ на этот смешной вопрос дала моя квартирная хозяйка баба Натаха, кстати, фронтовичка, и честность её не оспаривается, а то, что она совсем старенькая, немощная, плохо видит и ещё хуже слышит, так это никого не насторожило. Короче, по её словам, где-то после полуночи хлопнула входная дверь. Она спросонья окликнула, типа: "Коля, ты?" А вошедший, якобы, ответил: "Я, баба Натаха, спи. Мы с приятелем не надолго". И вправду, минут десять пошебуршали и ушли. Чувствуете интригу? Прямо на блюдце меня — преступника такого малохольного поднесли. Что интересно: у моих напарников по дежурству обыски не проводили — сразу ко мне. Ну, скажите, товарищ капитан, вы меня знаете, я, конечно олух, но не до такой же степени?
 
— Подтверждаю, — хмыкнул Павел, — олух, это точно, но, действительно, не до такой степени. А если серьёзно, то вывод плавает на поверхности, как это самое, и душок от него соответствующий. Подставили тебя, Коля, и даже не очень напрягались для правдоподобия. Полагаю, лично Николай Иваньков им был не нужен, а подыскали они э-э…для отпущения. Угу, угу, за козла отвечу. Ты чего рот до ушей растянул? Я сказал что-то смешное?
Николай с трудом стёр с лица улыбку.
— Да вот, вспомнилось к месту. Через пару часов после ареста меня допрашивал лейте-нантик один, усатенький такой, молодой, немногим меня постарше. В свою речь он всё вре-мя для связки вставлял "это самое". Вот мне и подумалось: под "этим самым" он подразу-мевал то же, что и вы, товарищ капитан? У того лейтенанта с подбором слов вообще были проблемы, будто в язык гантеля завёрнута. А выражался он примерно так: "Значит, вы, это самое, назовите своё имя, фамилиё, отчество, год, когда, значит, это самое, родился". Было бы смешно, только перед допросом в камере мои руки завели за спинку стула и сковали на-ручниками, как какому-то буйному и особо опасному. Ладно, думаю, потешатся да отвянут, поймут, что я здесь не при делах. Вообще, допрос вёлся как-то вяло. Лейтенант всё требовал назвать имя сообщника, присвоившего деньги, но было видно, что пропавшие деньги его не сильно колышут, словно бы весь разговор затеян ради бумажки. Вот, думаю, работничек. А потом он на меня попёр. В Чечне, мол, воевал? Героем себя, мол, мнишь? Вы, мол, там, не-бось, только с женщинами да детишками геройствовали, а от мужчин дристали. Прошу прощения. Вспомнил я погибших товарищей и говорю: "Лейтенант, у тебя ус отклеился". Он аж заверещал. "Ах, ещё на месте? — спрашиваю. — Ну, так щас отклеится". И закатал я ему пяточкой в челюсть, не сходя со стула — руки-то за спиной. Вполсилы, чтоб не зашибить. Он кувыркнулся и притих. Сержанты, видимо, за дверью торчали, заскочили и ну меня прессовать, но тоже вяло. Ей богу, сонное царство. Больше я этого летёху не встречал. И, что интересно, на суде этот факт не всплыл, вроде как и не было никакого случая нанесения тяжких телесных сотруднику при исполнении. А ведь челюсть я ему непременно сломал. Да и сам суд был каким-то странным, скоропалительным, что ли. Я ведь так и не сознался — не в чем, и денег не нашли, а впаяли по минимуму. А на зоне… Мазу не держал, но… Блатные прознали по своим каналам, как я вмазал лейтенанту и зауважали. Срок тянулся без особенных проблем. Работал, дисциплину соблюдал, всему начальству машины до ума доводил, в театральной труппе подвизался в эпизодах. Начальство хлопотало о досрочном, но бумаги почему-то ходили долго. Освободился всего на пару месяцев раньше срока, в первых числах августа — и то хлеб. Ну, что ещё? Всё, пожалуй.
Шершнев согласно кивнул, пальцами выбил дробь на крышке стола.
— С этим ясно, — веско подытожил он, — но ты мне ещё рассказывал, как тебя после ос-вобождения некие личности взяли в оборот.
— А, ну да, было дело. Собственно, я за тем в Москву и приехал.
— Ну, ну, — подбодрил комбат.
Николай почувствовал, что именно с этого момента начинается главный разговор. От него ожидают какого-то важного сообщения. Но какого? Он постарался сосредоточиться на недавних событиях.