История Мэй. Маленькой Женщины
– Индейская воительница? – переспросила я. Мне это очень понравилось. – Значит, я тоже могу взять себе индейское имя?
– Думаю, да, – ответил он. – У меня вот есть, знаешь? Меня называют Мечтающий Человек.
На самом деле ты Прекрасный Господин, подумала я, но не осмелилась сказать. Он не знает, и хорошо.
– Красиво, – сказала я, склонив голову набок, как сова. Потом вернулась к вопросу, который меня особенно волновал:
– А я? Как меня будут звать?
Он подумал немного. Потом произнес торжественно:
– Я бы назвал тебя – Маленькая Женщина. Нравится? – Он посмотрел на меня с беспокойством: видимо, не был уверен, что имя подходящее.
– Прекрасно, – сказала я. Я была очень довольна. – Можно рассказать Двум Лунам?
– Посмотрим, одобрит ли она.
– Хорошее имя, – заметила Две Луны – я специально прибежала на их стоянку, чтобы рассказать ей. – Маленькая Женщина ведет себя, как настоящая женщина, только еще маленькая.
Здорово, правда?
Дорогая Марта!
Знаешь, просто невыносимо наблюдать за некоторыми влюбленными. Сначала Эйприл неделями не обращала внимания на бедного Оглоблю, который сохнет по ней с первого взгляда. А он неделями подбрасывал ей трогательные сюрпризы: исписанные каракулями бумажки, жалкие венки из облезлых маргариток (он такой неуклюжий со своими огромными ручищами и неловкими пальцами, не приспособленными для тонкой работы), букетики, сорванные на свой страх и риск в лесу (однажды, например, он угодил в заросли крапивы, пытаясь сорвать маленькую белую звездочку с неизвестным названием), корзинки с ягодами, хорошо если не ядовитыми (он не очень-то в них разбирается, он же из Старого Света).
На уроках с мисс Линдон он смотрел только на Эйприл, слушал только Эйприл, скорее всего, он толком ничего не усвоил из этих занятий, кроме формы бровей и оттенка глаз Эйприл; с отцом он не осмеливался так сильно отвлекаться, но все равно взгляд его нет-нет да и соскальзывал на розовые щечки моей сестры. А ей хоть бы хны.
Но потом, не знаю, то ли что-то поменялось, то ли он откопал и проглотил пособие для отвергнутых возлюбленных (вряд ли такое найдется в отцовской библиотеке, но мог же Оглобля раздобыть его где-то еще, скажем, у бродячего торговца, вроде мистера Кармайкла). Во всяком случае, он перестал на нее смотреть. В ее присутствии он по-прежнему смущается и краснеет, но отворачивается в другую сторону всякий раз, когда она попадается ему на глаза, а если она садится рядом с ним, вскакивает, как ужаленный, и пересаживается на другое место; а еще он сделался необычайно милым со мной. И тут вдруг Эйприл им заинтересовалась.
– Мэй, – начала она как-то вечером перед сном, – как по-твоему, Джеймс красивый?
– Кто? – ответила я. – Не знаю я никакого Джеймса.
– Да ладно тебе, – вспыхнула она. – Джеймс, Джейми.
– А, Оглобля!
– Мне не нравится, когда ты его так называешь.
– Но мы же вместе придумали это прозвище.
– Наверняка это была твоя идея.
– А ты меня поддержала. В любом случае, отвечая на твой вопрос, – нет, по-моему, Оглобля не красивый. Каланча каланчой.
– Просто он очень худой.
– Почему вдруг ты спрашиваешь? – Мне хотелось ее помучить.
– Просто так, – сказала она.
– Просто так, – повторила я.
– Просто так, – она прерывисто вздохнула, как будто ей не хватало воздуха.
И через несколько минут опять:
– Мэй.
– Да?
Наши набитые листьями кукурузы тюфяки шуршали, стоило только пошевелиться, поэтому я лежала неподвижно в темноте и пыталась заснуть. Но ничего не поделаешь.
– А я, по-твоему, красивая?
– Эйприл, ты же знаешь, что ты красивая. Тебе все это говорят.
– Кроме отца с матерью.
– Они не хотят, чтобы ты задирала нос.
– Но ты правда считаешь, что я красивая и даже могу кому-то нравиться?
– Мне ты очень нравишься, – ответила я. – И Джун тоже.
Конечно, я только притворялась, что не понимаю, о чем она.
– Я имею в виду – не кому-то из нас. И не кому-то из вас. А просто кому-нибудь.
– Чужому человеку?
– Не совсем чужому. Кому-нибудь.
Я фыркнула:
– Эйприл, я спать хочу. Ты помнишь, что с утра мы должны помогать матушке варить варенье?
Это ужасная работа. Часами стоять у печки и беспрерывно помешивать, чтобы варенье не пригорело. Под конец ты обливаешься потом и валишься с ног от усталости, а руки покрываются волдырями от обжигающих брызг.
– Кому-нибудь вроде Джеймса, – смущенно сказала Эйприл.
– Опять.
Молчание.
– Эйприл, я понимаю, что это единственный мальчик на сотню миль вокруг. Но что ты в нем нашла? Когда ты вырастешь, у тебя будет столько поклонников, сколько захочешь, а мне придется отгонять их метлой, чтобы они оставили тебя в покое. Они будут петь тебе под окнами душещипательные серенады, приглашать тебя кататься на санях до одурения. Сначала ты будешь недоступной, но потом не выдержишь и начнешь принимать все их приглашения. Будешь ходить на балы, и кататься в карете или на лодке по живописным местам. А я буду сидеть дома одна-одинешенька, потому что никто меня не полюбит.
(Ужасная мысль, правда, Марта? Что, если так и будет?)
– Я всегда тебя буду любить, Мэй, – прошептала Эйприл.
– Как ты можешь так уверенно говорить? Ты поступишь, как все хорошенькие барышни. Найдешь себе мужа и уедешь с ним. Быть может, очень далеко. Быть может, так далеко, что мы никогда больше не увидимся.
Начала я в шутку, но от этой мысли сама так расстроилась, что голос у меня задрожал. У меня тоже есть сердце, где-то там, глубоко под суровым платьем. Эйприл это почувствовала и обняла меня покрепче.