Три комнаты на Манхэттене

Мимун вел себя вроде бы более сдержанно и вместе с тем более вызывающе.
— Месье Мимун, я уже говорил вам, что запрещаю жевать резинку на уроках.
— Позволю себе заметить, месье, что вы сами подаете нам пример, постоянно сосете таблетки.
Это была правда. В то время Кальмар часто страдал желудком и не хотел, чтобы ученики чувствовали дурной запах у него изо рта.
— Я вам запрещаю…
— А я не потерплю, чтоб какой-то…
Они говорили, стоя на расстоянии метра друг от друга, причем Мимун был одного роста с преподавателем. Кто из них первый взмахнул рукой? Возможно, невольный жест одного был неверно истолкован другим. Так или иначе — прозвучала пощечина. В классе сразу воцарилась мертвая тишина. Потом поднялся неимоверный шум.
— Поверьте, господин директор, мне показалось, что он хочет меня ударить, он с такой ненавистью смотрел на меня, что, когда он поднял руку, я решил…
— Подождите, господин Кальмар, дайте же и ему сказать.
— Он ударил меня, господин директор, я знаю, он давно хотел это сделать, все эти годы он ненавидел меня.
— Что скажете вы, господин Кальмар?
— Действительно, все три года этот ученик…
К чему продолжать? Он проиграл, и не только из-за Мимуна. К этому приложили руку и другие. Преподаватели, воспитатели, директор смотрели теперь на Кальмара с подозрением, словно среди них затесалась паршивая овца.
А ведь он взялся учительствовать с такой радостью, с таким энтузиазмом!
— Все потеряно, дружище Боб! Пока мне только выразили порицание, но дальше будет хуже. Меня наверняка переведут в какую-нибудь провинциальную дыру, а потом предложат подать в отставку.
— Что же ты собираешься делать?
— Сам не знаю. Как-то не представляю себя в роли переводчика у «Кука» или портье в модном отеле. Но с моим образованием это единственное, что остается.
— Скажи, а немецким ты владеешь?
— Почти так же свободно, как английским.
— Надо мне поговорить с патроном.
— А что, по-твоему, я смогу делать на предприятии, выпускающем пластмассовые изделия?
— Ты не знаешь Боделена. Ведь сам-то он тоже не промышленник. Прежде был жестянщиком и понятия не имел о пластмассах. Ну а я кто? Художник, окончивший Школу изящных искусств. И разве это помешало патрону взять меня на работу? Вот я и рисую теперь тазы, ведра, зубные щетки, дорожные приборы и небьющиеся фляжки! Еще на прошлой неделе патрон жаловался, что никто в конторе не знает английского. «У этих проклятых янки, — сказал он, — более совершенные образцы, чем у нас. И они ежедневно изобретают все новые изделия из пластмасс. Если б кто-нибудь у нас мог разбираться в их каталогах…»
Этим и занимался теперь Кальмар. Все началось с каталогов «Сирс-Робак», «Мейси», «Думбелс» и других больших американских магазинов.
И Доминика и ее родители были твердо уверены, что он бросил лицей, чтобы зарабатывать больше денег.
— Я знаю, ты приносишь себя в жертву, Жюстен, мне и Жозе (Биба тогда еще не было на свете). Тебе не очень тяжело? Ты не пожалеешь?..
— Ну что ты, дорогая!
А теперь в чем придется ему убеждать жену? Он размышлял об этом, лежа в постели, в их супружеской постели, и чувствовал себя таким одиноким, потерянным — мысль о портфеле, набитом деньгами, который он небрежно бросил в шкафу у входной двери, неотступно преследовала его.
А что, если?..
     
Часть вторая
   
I
— Бедняжка Жюстен! Ты так плохо выглядишь! Надеюсь, ты регулярно питался у Этьена и там о тебе заботились?
Была суббота, они ехали с вокзала, и она то и дело окидывала его встревоженным взглядом.
— Ты не забывал принимать лекарство от печени?
Это началось уже давно, еще в ту пору, когда он в лицее затеял борьбу на износ с Мимуном. Больше всего его огорчило то, что он не видел для себя иного пути, кроме педагогической карьеры, и в то же время прекрасно понимал, что надолго его не хватит. Угнетенное состояние духа начало отражаться на его желудке. Уже в то время он лечился у доктора Боссона, ставшего впоследствии их семейным врачом.
Однако не Боссон заговорил о его печени, а Доминика:
— Вы не находите, доктор, что у Жюстена что-то с печенью?
Боссон никогда никому не возражал. Он только пожал плечами и пробормотал:
— Может быть, в какой-то степени…
Он прописал порошки, которые следовало принимать утром натощак и три раза в день после еды. Однако Жюстен месяцами о них забывал.
— Ты должен заняться своим здоровьем. У тебя желтеет лицо…
Как-то непривычно было видеть их снова — дочку, одетую теперь уже в платье, еще больше загоревшую после его отъезда, и Биба, который вдруг очень повзрослел.
На этот раз Жюстен чувствовал себя с ними стесненно. Да и они, особенно Доминика, смутно догадывались, что в нем произошла какая-то перемена.
— Ты часто уходил куда-нибудь по вечерам?
— Один-единственный раз, с Бобом.
— И поздно вернулся домой?
— В одиннадцать часов. А так — в десять я уже был в постели.
— А мадам Леонар каждый день приходила, как мы с ней условились?
— Полагаю, что да. Правда, мы с ней ни разу не виделись, но, когда я возвращался с работы, все было прибрано.
— На службе никаких неприятностей?
— Все в порядке.
Нужно было привыкать, как-то приноравливаться…
За эту неделю произошло множество мелких событий, но он не имел права о них говорить. Во вторник он купил в киоске на Елисейских Полях «Трибьюн де Лозанн», сунул ее в карман, зашел в бистро и, заказав аперитив, спустился в туалет, чтобы просмотреть газету. Слишком рискованно было читать швейцарскую газету у всех на виду — за всю свою жизнь он ведь пробыл в этой стране не более трех часов и не имел там ни родных, ни друзей.
В разделе происшествий ему бросилось в глаза нечто, заставившее его сердце забиться сильнее.
 
ИЗУРОДОВАННЫЙ ТРУП В СИМПЛОНСКОМ ТУННЕЛЕ
 
В ночь с воскресенья на понедельник бригада путевых обходчиков в Симплонском туннеле сделала страшное открытие. В пяти километрах от Брига на путях были обнаружены чудовищно изуродованные останки пожилого мужчины, личность которого установить не удалось. Есть предположение, что погибший ехал в поезде, из-за темноты в туннеле ошибся дверью и, потеряв равновесие, упал на рельсы.
По Симплонскому туннелю в отпускное время, особенно по субботам и воскресеньям, проходит множество поездов, а потому на данной стадии расследования невозможно установить, в каком поезде ехал несчастный пассажир.