Ахилл Татий "Левкиппа и Клитофонт". Лонг "Дафнис и Хлоя". Петроний "Сатирикон". Апулей "Метамофозы,

— Зачем это вы забрались в мою комнату и сидите, точно над свежей могилой? И это в праздничный день, когда даже носящие траур смеются?
— О Энотея! — ответила ей старуха. — Юноша, которого ты видишь, родился под несчастной звездой: ни мальчику, ни девушке не может он продать своего товара. Тебе никогда еще не приходилось видеть столь несчастного человека <…> Короче говоря, что ты скажешь о человеке, который с ложа Киркеи встал, не насладившись?
Услышав это, Энотея уселась между нами и долго качала головой.
— Только я одна и знаю, — сказала она, — как излечить эту болезнь. А чтобы вы не думали, что я только языком чешу, — пусть молодчик поспит со мной одну ночь <…>
 
 
Все мне покорно, что видишь ты в мире. Тучная почва,
 
Лишь захочу я, умрет, без живительных соков засохнув,
 
Лишь захочу — принесет урожай. Из кремнистых утесов
 
Нилу подобный поток устремится. Безропотно волны
 
Мне покоряются все; порывы Зефира, умолкнув,
 
Падают к нашим ногам. Мне подвластны речные теченья;
 
Тигра гирканского бег и дракона полет удержу я.
 
Что толковать о безделках? Могу я своим заклинаньем
 
Месяца образ на землю свести и покорного Феба
 
Бурных коней повернуть назад по небесному кругу:
 
Вот она, власть волшебства! Быков огнедышащих пламя
 
Стихло от девичьих чар,  [355]и дочь Аполлона Киркея
 
Спутников верных Улисса заклятьем в свиней обратила.
 
Образ любой принимает Протей  [356]. И с таким же искусством
 
С Иды леса я могу низвести в пучину морскую
 
Или течение рек направить к горным вершинам.
 
 
135. Перепуганный столь баснословною похвальбою, я содрогнулся и стал во все глаза глядеть на старуху…
* * *
— Ну, — вскричала Энотея, — повинуйтесь же моей власти! Сказав это и тщательно вытерев себе руки, она склонилась над ложем и два раза подряд меня поцеловала…
* * *
Затем Энотея поставила посреди алтаря старый жертвенник, насыпала на него доверху горячих углей и, починив с помощью нагретой смолы развалившуюся от времени деревянную чашку, вбила в покрытую копотью стену на прежнее место железный гвоздь, который перед тем, снимая чашу, нечаянно выдернула. Потом она опоясала себя четырехугольным фартуком и, поставив к огню огромный горшок, сняла рогаткой висевший на крюке узел, в котором хранились служившие ей пищей бобы и совершенно иссеченный, старый-престарый кусок какой-то головы. Развязав шнурок, которым затянут был узел, Энотея высыпала часть бобов на стол и велела мне их хорошенько очиститъ. Повинуясь ее приказанию, я первым долгом принялся весьма тщательно отгребать в сторонку те из зерен, на которых кожица была до невозможности загрязнена. Но она, обвиняя меня в медлительности, подхватила всю эту дрянь и прямо зубами так проворно и ловко начала ее обдирать, выплевывая шелуху на пол, что передо мной точно мухи замелькали.
Я изумлялся изобретательности бедноты и тому, какой ловкости можно достигнуть во всяком искусстве:
 
 
Там не белела индийская кость, обрамленная златом,
 
Пол очей не пленял лощеного мрамора блеском, —
 
Дар земли ее не скрывал. На плетенке из ивы
 
Ворох соломы лежал, да стояли кубки из глины,
 
Что без труда немудрящий гончарный станок обработал.
 
Каплет из кадки вода; из гнутых прутьев корзины
 
Тут же лежат; в кувшинах следы Лиэевой влаги.
 
Всюду кругом по стенам, где заткнута в щели солома
 
Или случайная грязь, понабиты толстые гвозди.
 
А с переборки свисают тростинок зеленые стебли.
 
Но еще много богатств убогая хата скрывала:
 
На закопченных стропилах там связки размякшей рябины
 
Между пахучих венков из высохших листьев висели,
 
Там же сушеный чабрец красовался и гроздья изюма.
 
Так же выглядел кров Гекалы  [357]гостеприимной
 
В Аттике. Славу ее, поклоненья достойной старушки,
 
Долгим векам завещала хранить Баттиадова муза  [358].
 
 
136. Отделив от головы, которая по меньшей мере была ее ровесницей, немножечко мяса, старуха с помощью той же рогатки принялась подвешивать ее обратно на крюк; но тут гнилой стул, на который она взобралась, чтобы стать повыше, вдруг подломился, и она всей своей тяжестью рухнула прямо на очаг. Верхушка стоявшего на нем горшка разбилась, и огонь, который только что стал было разгораться, потух. При этом Энотея обожгла себе о горящую головню локоть и, подняв кверху целое облако пепла, засыпала им себе все лицо.
 
Я вскочил испуганный, но потом, рассмеявшись, помог старухе встать… А она, боясь, как бы еще что-нибудь не помешало предстоящему жертвоприношению, немедленно побежала к соседям взять огня…
* * *
Едва лишь я ступил на порог… как на меня тотчас же напали три священных гуся, которые, как видно, обыкновенно в полдень требовали у старухи ежедневного рациона; я прямо затрясся, когда они с отвратительным шипением окружили меня со всех сторон, точно бешеные. Один начал рвать мою тунику, другой развязал ремень у моих сандалий и теребил его, а третий, по-видимому вождь и учитель свирепой ватаги, не постеснялся мертвою хваткой вцепиться мне в икру. Отложив шутки в сторону, я вывернул у столика ножку и вооруженной рукой принялся отражать воинственное животное: не довольствуясь шуточными ударами, я отомстил за себя смертью гуся.
 
 
Так же, я думаю, встарь, Стимфалид  [359]Геркулесова хитрость
 
Взмыть заставила вверх; так, Финея  [360]обманные яства
 
Ядом своим осквернив, улетали Гарпии  [361], смрадом
 
Все обдавая вокруг. Устрашенный эфир содрогнулся
 
От небывалого крика. Небесный чертог потрясенный…
 
 
* * *
Два других гуся, лишившись теперь своего, по моему мнению, главаря, стали подбирать бобы, которые упали и рассыпались по всему полу, и вернулись в храм, а я, радуясь добыче и мести, швырнул убитого гуся за кровать и немедленно смочил уксусом не особенно глубокую рану на ноге. Затем, опасаясь, как бы старуха не стала меня ругать, решил удалиться и, собрав свою одежду, уже направился к выходу. Но не успел я переступить порог, как увидел Энотею, которая шла мне навстречу с горшком, наполненным до верху пылающими углями. Итак, пришлось повернуть вспять: сбросив с себя плащ, я стал в дверях, будто ожидал замешкавшуюся старуху.
Высыпав угли на кучу сухого тростника и положив сверху изрядное количество дров, она стала оправдываться, говоря, будто так долго замешкалась потому, что ее приятельница не хотела ее отпустить, не осушив вместе с ней трех положенных чарок.
— Ну, а ты что тут делал, пока меня не было? — вдруг спросила она. — А где же бобы?