Актерская книга

Три последних поколения. Где черта между ними? Поколение послевоенное: Бродский, Чухонцев, Кушнер, Ахмадулина, Высоцкий. Военное: Слуцкий, Твардовский, Левитанский, Окуджава, сам Самойлов. Довоенное: Пастернак, Мандельштам, Цветаева, Ахматова, Заболоцкий. Гении начала века: Блок, Анненский, Хлебников — в стихах Самойлова в расчет, очевидно, не берутся. Что же он, и в самом деле считал, что из трех последних поколений только двое «убереглись от искушений»? Но разве Ахматова или Заболоцкий писали «в суете»? Конечно же, он так не думал. Просто гениев он — выносил за скобки. Они «смежили очи». Мысль его, о суете и соблазне искушений, была обращена к соратникам и ровесникам.
Поистине он всегда умел отдать должное настоящему и стоящему, всегда готов был признаться в любви и уважении к собрату, всегда руководствовался чеховским «всем хватит места… зачем толкаться?». Не признавал он лишь тех, кто поддавался соблазну и суете.
Меня, как, уверен, и многих других, всегда интересовал разговор поэтов «на воздушных путях», их диалог «поверх барьеров». Еще Пушкин говорил, что следовать за мыслью великого человека — истинное наслаждение. А если ты еще лично знаком с поэтом, жил с ним в одно время, знал или читал тех, с кем он вел этот диалог, тогда это вдвойне интересно. Невольно сопоставляешь прочитанное со своим восприятием этих людей, с их, своей и нашей обшей жизнью. Есть замечательные, но замкнутые поэты, но я, по чести сказать, будучи сам человеком общительным, предпочитаю поэтов открытых, общительных, ведущих этот непрестанный разговор с соратниками по поэзии. И неважно — живыми или мертвыми. Ведь в каком-то высшем смысле живы все и всегда будут живы — и великие, и малые мира сего. Иногда я это ощущаю почти физически. В этом нет ни мистики, ни модной нынче парапсихологической зауми. Ведь каждый из нас тоже ведет свой непрерывный диалог с кем-то или с чем-то, тоже советуется, вопрошает, кается, делится сокровенным. А когда утрачиваем эту связь, ощущаем себя до ужаса одинокими и беспомощно ничтожными. Вот тогда и говорим: «Боже, Боже, за что ты меня оставил?» Тогда-то начинает по сто раз на дню прокручиваться в моей памяти: «И я подумал про искусство: а вправду — нужно ли оно?» Так приходит черная депрессия.
Это случилось со мной в восемьдесят седьмом году. Сначала Бехтеревка в Ленинграде, потом Соловьевская психушка в Москве. И как это было здорово — к выздоровлению, словно последнюю порцию животворящего лекарства, вдруг получить письмо Самойлова:
 
 
Милый Миша! В Соловьевке
 
Ты недаром побывал.
 
Психов темные головки
 
Ты стихами набивал…
 
 
Я ведь действительно возвращался к жизни через стихи. Сначала бубнил про себя, потом кому-нибудь, кому доверял, потом в курилке многим, а под конец — настоящие концерты во всех отделениях, за исключением разве что буйного. И это, конечно, стало известно Самойлову:
 
 
Там растроганные психи
 
Говорили от души:
 
«Хорошо читаешь сти́хи,
 
Рифмы больно хороши»…
 
 
Сам того не зная, он делал заслуженный комплимент самому себе: «психи» действительно легко воспринимали именно его стихи, хотя до этого даже не подозревали об их существовании, да и к поэзии, как правило, имели весьма отдаленное отношение.
Но он-то, разумеется, не к «психам» адресовался в своем письме, а хотел меня поддержать и ободрить:
 
 
Нынче ж, Миша, на досуге
 
Покажи, что не ослаб.
 
И, пускай они и суки,
 
Заведи себе двух баб.
 
Чтоб тебя ласкали обе.
 
Ты им нервы щекочи.
 
Прочитай им «Бобэ-обэ»
 
и «Засмейтесь, смехачи».
 
Пусть, подлюги, удивятся
 
И, уняв любовный зуд,
 
Перестанут раздеваться,
 
Посмеются и уйдут.
 
И тогда вдвоем с Региной
 
Где-то на исходе дня
 
Тешьтесь ласкою невинной
 
И читайте из меня.
 
 
Регина, Регина Соломоновна, или, как ее всегда именовал Самойлов, «Регина Сулеймановна» (она была полуеврейкой-полутатаркой) — моя третья (и не последняя) жена. Мы прожили с ней семнадцать лет и часто общались с Самойловыми и в Москве, и в Пярну. Самойлов называл ее в письмах «строгая, но справедливая». Иногда, правда, понимал, что слишком строгая и далеко не всегда справедливая в непримиримой борьбе с моим влечением к бутылке. И, понимая, наставлял ее шутливо:
 
 
 
Если старая плотина
 
Ощущает перегруз,
 
Значит, следует, Регина,
 
Открывать порою шлюз.
 
Ежели кинокартина
 
Не выходит на экран.
 
Значит, следует, Регина,
 
Открывать порою кран.
 
Наши нервы не резина,
 
А мозги не парафин,
 
Значит, следует, Регина,
 
Оттыкать порой графин.
 
И, конечно же, мужчина —
 
Не скотина, не шакал.
 
Значит, следует, Регина,
 
Наливать порой в бокал.
 
Наша вечная рутина
 
Портит связи меж людьми.
 
И поэтому, Регина,
 
Если надо, то пойми!
 
По решению Совмина
 
За вином очередя.
 
И поэтому, Регина,
 
Вся надежда на тебя.
 
Понимаю: водки, вина
 
Растлевают молодежь…
 
Ну, а все же ты. Регина,
 
Нам по рюмочке нальешь.
 
Мы садимся мирно, чинно,
 
Затеваем разговор.
 
И при этом ты, Регина,
 
Нам бросаешь теплый взор.
 
И пышнее георгина
 
Расцветаешь ты порой,
 
Предлагая нам, Регина:
 
Наливайте по второй…
 
Тут уж даже и дубина
 
Должен громко зарыдать:
 
«Так и следует, Регина!
 
Ведь какая благодать!»
 
А на блюде осетрина,
 
А в душе — едрена мать…
 
И начнем тебя, Регина,
 
После третьей обнимать!
 
 
«Неужели такая картина не проймет твою жену?» — вопрошал Самойлов уже в прозаической части своего письма. И, как бы понимая, что «строгую и справедливую» уже ничто не может «пронять» (пройдет всего три месяца после этого письма, и она навсегда уедет в Штаты — по целому ряду причин, лишь одной из которых была злополучная «оттычка»), добавлял: «Тогда придется мне написать ей философский трактат «О пользе оттычки».
И тут же, поставив жирную точку, сразу о другом: «Инсценировку «Живаго» закончил. Надеюсь вскоре дать тебе ее почитать. Или, может, подъедешь на читку? Мне важны будут твои замечания. 18 января у меня будет вечер в Москве, в Пушкинском музее. Давно там не читал. Если будет время и охота, приходи. Прочитал бы «Беатричку» для разгона! Я ее читать не умею… Твой Д.».
«Беатриче»… С этой поэмой у меня связано воспоминание о самом удивительном времени, проведенном мною в Пярну, — летних месяцах 1985 года. Я и до этого не раз бывал там с Региной, но это лето было самым насыщенным и по плотности, и по задушевности наших застольных и незастольных — даже не знаю, как их назвать: разговоров? чтений? откровений? — с Самойловым. (Он обычно именовал все это «культурабендом».) Виктор Перелыгин, пярнуский друг Д. С., школьный учитель в русской школе, замечательный фотограф и просто нежнейший человек, многое из того, что произошло в то лето, запечатлел на фотопленку.