Актерская книга

И еще во многих его письмах — о моем якобы «легком пере». Однажды, обнаглев от его похвал, я даже рискнул зарифмовать ему что-то в письме — разумеется, в шутку, ибо всерьез я не написал, а уж тем более не напечатал ни одной стихотворной строчки, Бог спас, что называется. Но тогда просто «подперло»: не выпускали на экран сразу два моих телефильма, «Покровские ворота» и «Попечители», а тут — письмо от Самойлова, да еще в стихах! Впрочем, он часто писал такого рода шуточные послания. Прозой, видать, было лень, а в стихах слова «как солдаты…».
 
 
Михал Михалыч Козаков,
 
Не пьющий вин и коньяков,
 
И деятель экрана.
 
Как поживаешь, старина,
 
И как живет твоя жена,
 
Регина Сулейманна?
 
Уж не зазнался ль, Михаил?
 
Иль просто ты меня забыл?
 
Иль знаться неохота?
 
Ты, говорят, стяжал успех,
 
Поскольку на устах у всех
 
«Покровские ворота».
 
А я успеха не стяжал,
 
Недавно в Вильнюс заезжал,
 
Отлеживался в Пярну
 
(Поскольку я еще не свят),
 
И потому, признаюсь, брат.
 
Живется не шикарно…
 
Все время гости ходят в дом,
 
Свои стихи пишу с трудом,
 
Перевожу чужие.
 
А перевод не легкий труд.
 
Весь день чужие мысли прут
 
В мозги мои тугие.
 
К тому ж в июне холода,
 
В заливе стылая вода,
 
Померзла вся картошка.
 
Как тут не выпить, Мигуэль?
 
На протяжении недель
 
Все веселей немножко.
 
Пиши, пиши, мой милый друг,
 
Весьма бывает славно вдруг,
 
Как в душе пребыванье.
 
Пиши, а я пришлю ответ.
 
Поклон от Гали и привет
 
Регине Сулейманне…
 
 
А у меня на душе было ох как хреново! «Покровские ворота» только и смог показать близким знакомым в зале Мосфильма да на премьере в Доме кино, а дальше — сплошное «непроханже», и не только «Воротам», но и другой моей работе — по комедии Островского «Последняя жертва», и поди ж ты, тоже с участием Лены Кореневой. Вот про все, что приключилось, я ему и отписал — в его же размере и стиле:
 
 
Пярнуский житель и поэт!
 
Спешу нашрайбать вам ответ
 
Без всякой проволочки.
 
Хоть труден мне размер стиха,
 
К тому же жизнь моя лиха,
 
И я дошел до точки.
 
Я целый год снимал кино
 
Две серии. И сдал давно
 
(Не скрою, сдал успешно).
 
Потом комедию слудил
 
Островского. И в меру сил
 
Играют все потешно.
 
Кажись бы, что тут горевать?
 
Нет! Как на грех, едрена мать,
 
Случилась катаклизьма:
 
Я целый год потел зазря,
 
Артистка Коренева — фря! —
 
Поставила мне клизму!
 
Американец и русист
 
(Чей предок, верно, был расист)
 
Заводит с ней романчик.
 
К замужеству привел роман,
 
И едет фря за океан,
 
За Тихий океанчик.
 
Я две работы сделал, друг.
 
Она сыграла роли в двух,
 
Заглавнейшие роли!
 
На выезд подала она,
 
И в жопе два моих кина,
 
Чего сказать вам боле?
 
 
Шуточная эта переписка имела продолжение. История с Кореневой как-то рассосалась, вышли в свет «Попечители», потом «Покровские ворота», и я вновь получил от Самойлова стихотворное послание:
 
 
 
Я «Покровские ворота»
 
Видел, Миша Козаков.
 
И взгрустнулось от чего-то,
 
Милый Миша Козаков.
 
Ностальгично-романтична
 
Эта лента, милый мой.
 
Все играют в ней отлично,
 
Лучше прочих — Броневой.
 
В этом фильме атмосфера
 
Непредвиденных потерь.
 
В нем живется не так серо,
 
Как живется нам теперь.
 
В этом фильме перспектива,
 
Та, которой нынче нет.
 
Есть в нем подлинность мотива,
 
Точность времени примет.
 
Ты сумел и в водевиле,
 
Милый Миша Козаков,
 
Показать года, где жили
 
Мы без нынешних оков.
 
Не пишу тебе рецензий,
 
Как Рассадин Станислав,
 
Но без всяческих претензий
 
Заявляю, что ты прав,
 
Создавая эту ленту
 
Не для всяких мудаков,
 
И тебе, интеллигенту,
 
Слава, Миша Козаков!
 
 
 Д. С., - 1982 
Здесь надлежит оговорка. Наверное, это использование примеров из нашей переписки может показаться нескромным, чем-то вроде саморекламы с моей стороны. Пусть читатель простит: письма в альбом всегда грешили преувеличением достоинств адресата. А самойловские письма ко мне — именно стишки в альбом, на публикацию они не были рассчитаны. Впрочем, иногда, на его поэтических вечерах, в которых я нередко тоже принимал участие, он вдруг просил меня прочесть иные из них — развлечь аудиторию. Он любил, когда публика смеялась. Чинная, скучная атмосфера благоговейного слушания была ему не по нраву. Его поэтические вечера зачастую превращались в искрометно-веселые спектакли, где он был и режиссером, и главным исполнителем.
Я думаю, что в добавление ко всем прочим его талантам был в нем еще и несомненный, нереализовавшийся талант режиссера, человека театра. Он ведь очень много работал для сцены: писал пьесы в стихах и в прозе, перевел «Двенадцатую ночь» Шекспира, сотрудничал с «Современником» и «Таганкой», делал песни для телеспектаклей (в одном из них, по «Запискам Пиквикского клуба», мне довелось сыграть мистера Джингля и спеть его песенки), создал стихотворную версию «Ифигении», ставил поэтические программы чтецу Р. Клейнеру. Я думаю, что если бы он почему-либо не стал поэтом, то наверняка мог бы быть профессиональным режиссером или даже актером. Его многочисленные суждения о театре заставляли всерьез задумываться. Со мной, например, так было после фильма «Безымянная звезда», который я сделал по Михаилу Себастиану. Фильм был хорошо принят зрителями, и тем не менее это не помешало Самойлову придирчиво указать мне на все минусы моей постановки. Я, помнится, далеко не со всем согласился, о чем ему тут же написал. В ответ он прислал мне второе письмо — все о том же. Оно кажется мне настолько существенным разговором об искусстве вообще, что я полагаю уместным привести его почти целиком:
 «Милый и дорогой Миша! 
 Ты на меня не сердись за отзыв о фильме. Конечно, если брать в сравнении, то у него множество достоинств и свойств, не присущих современным телефильмам. Но я думаю, что нам с тобой уверенность в таланте и прочем, любовь и уважение можно уже выносить за скобки. Иначе бы мы не дружили.