Тимьян и клевер
Постепенно тишина вокруг начала отступать; ночь наполнилась музыкой, далёкими голосами, звоном ветров и звёзд. Киллиан подошёл к ложу и бережно прикоснулся ко лбу Айвора, отводя прядь.
– Отдохни, – прошептал он. – Я стану беречь твой покой.
И почудилось ему, что бледные веки дрогнули, и тогда под сердцем у Киллиана расцвели тимьян и клевер.
Волшебство сокрылось, не умерло, а лишь уснуло, а значит – однажды вернулось бы.
В должный час.
***
О доме номер девять на углу Рыночной площади слышали, кажется, все в столице. Невзгоды обходили его обитателей стороной – и войны, и болезни, и бедность, зато удачи им было не занимать. И если б на том странности заканчивались! Старые-старые яблони до сих пор плодоносили, хоть и через два года на третий, а по обеим сторонам от порога лето напролёт цвела наперстянка. Дом этот от века принадлежал одной семье, и каких только глупостей о ней не болтали! Мол, сведущи О’Конноры в колдовстве и даже умеют обращаться в кошек.
Ну да до чего только зависть людские языки не доведёт.
Одно было известно достоверно: хозяйке его намедни стукнуло целых сто двенадцать лет. Вот о ней никто в округе ни одного дурного слова сказать не мог, ведь каждому она хоть раз, но помогла. Внуков воспитала на славу, а теперь взялась и за правнуков – соседки знай к ней за советами бегали…
Майскими вечерами хозяйка надолго задерживалась в саду. Брала пяльцы, но не вышивала, только смотрела вдаль и улыбалась, точно ждала кого-то. Порой к ней присоединялась шумная светловолосая женщина в зелёном платье швами наружу, иногда – мурлыкал на коленях огромный кот. Но чаще она сидела одна; и тогда случайный прохожий мог услышать, как разносится в ночи тихая песня, от которой сердце сжималось, наполняясь равно печалью и радостью.
А однажды в сад вошёл молодой человек, одетый старомодно, в синее и серебряное. Он взял хозяйку за руку и что-то тихо сказал…
Больше никто не видел ни его, ни её.
Вот только песня осталась.
Тимьян и клевер, тимьян и клевер…
К луне лениво прильнули тени,
Оплыл на отмели след олений
И дама в алом раскрыла веер.
Молчанье дола, молчанье неба...
Железом хладным холмы изрыты,
Там жерла пушек кивают сыто,
Нутро мотора ворчит свирепо.
Беспечность танца, забвенье песни...
Иглой под кожу – в долине рельсы,
Озера горьки, проливы пресны,
А дивный отсвет вот-вот исчезнет.
Туманом дышит бессонный север,
У дамы в алом – седые пряди,
А веер наглым юнцом украден...
Сплелись, как войлок, тимьян и клевер,
Тимьян и клевер.