Шаманы гаражных массивов (СИ)

    Это называется -- джиббинг, и я искренне надеюсь, что мой сын до этого
    ужаса никогда не дорастет. Зато на самый верх можно было заехать по
    объездной дороге прямо на машине, что мы и сделали. Подъемник еще не
    включили, но народу уже много.
    -- Ну вот, мы и здесь, -- сказал я.
    Денис не ответил. Я видел только его затылок в блестящем шлеме
    и выглядывающей из-под него невзрачной серой шапке, и мог только до-
    гадываться, с ужасом он смотрит на спуск или с восторгом.
    Он молчал. Я молчал. Строил из неуклюжих слов, будто из конструкто-
    ра "Лего", следующую фразу. Когда я уже собрался ее произнести, Денис
    уселся на снег и стал надевать доску.
    -- Ты не наигрался в свои игрушки в детстве, и теперь пытаешься это
    компенсировать опытом Дениса, -- сказала однажды Наташа.
    Строить умозаключения на основе моих отношений с сыном и женщи-
    нами -- ее хобби. Ей, видимо, собственные изречения кажутся довольно
    остроумными. Больше всего я, пожалуй, боюсь найти их в очередной На-
    ташиной книге. Очень неприятно, когда тебя раскладывают на столе и
    препарируют ножом попсовой психологии для домохозяек. Я имею в виду,
    она, конечно же, не будет указывать фамилий, но я-то буду знать, что мы
    с Денисом стали героями целой главы. На целый том нас не хватит, но на
    главу -- запросто.
    Скрипом ластика по тетрадке моих мрачных мыслей звучит свист. Самый
    натуральный разбойничий свист, который я когда-либо слышал. Я не могу
    найти ему равных уже пятнадцать лет -- столько я знаком с его хозяином.
    -- Эй, Семеныч! Как там твоя печень? -- жизнерадостно спрашивает
    меня крупный мужчина.
    Мы жмем друг другу руки, я смотрю в постаревшее еще на полгода
    красное лицо.
    -- Тебя интересует та часть, что досталась собакам, или та, что еще во мне?
    -- Я же серьезно спрашиваю, -- тускнеет Петр. Все изменения цвета
 
    его лица ограничены красным градиентом.
    -- Ладно-ладно, извини. А как твоя? -- миролюбиво интересуюсь я.
    -- Спасибо, ничего, -- отвечает он.
    Петр работает на местной лыжной базе инструктором. Мы познакоми-
    лись, когда он только устроился сюда работать, а я, закупив горные лыжи
    и рассовав по карманам энтузиазм, пришел учиться. Если подумать, это
    один самых старых моих знакомых, уникальный случай, отношения с ко-
    торым практически не изменились за прошедшие годы. Он как был прия-
    телем, с которым пересекаемся только на склоне, а в остальное время
    почти не поддерживаем связь, так им и остался.
    Впрочем, нет. У нас завязывалась дружба, основанная на взаимных
    подколках и полушутливых перепалках -- очень редкая ее разновидность,
    которая иногда оказывается крепче любой другой. Петя отлично катался,
    обладал чувством юмора и природой отвязного раздолбая, обеспечивав-
    шей нам веселые вечера на лыжной базе в компании его и моих друзей.
    Все мы быстро сдружились: две компании, объединенные темнотой в глу-
    хом лесном массиве и общим занятием -- катанием на лыжах и санках.
    А потом я заболел, и мне пришлось уйти. Молодая кровь била тогда фон-
    таном, да и алкоголь на столе имелся всегда. Но к моему циррозу он не
    имеет никакого отношения. Это хроническое. Наш с Наташей дед умер
    именно от поражения печени, и я, видно, был на очереди. Хворь распознали
    на ранней стадии, и почти четыре года я не выбирался из больниц. Печень
    стачивалась, как карандаш, и, в конце концов, от нее остался огрызок.
    Конечно, лыжи пришлось забросить. Компании тоже. Тогда я был в та-
    ком настроении, что стоило мне где-нибудь появиться, как это место сра-
    зу же становилось непригодным для жизни. Уверен, оттуда бежали даже
    тараканы.