Ты меня любишь
Я оборачиваюсь: ты снова говоришь по телефону, рассеянно вертя в руках шнур. Наша встреча изменила и тебя. Любовь уже вошла в твое сердце. И, черт возьми, Мэри Кей, ты это заслужила. Ты так долго меня ждала. Дарила жизнь. И стихи. Мечтала о собственном книжном магазине (поверь, осталось совсем недолго). Даже сумела уговорить нафталинового старикана взять Мураками, словно ему под силу погрузиться в мир литературы. Ты провела свою жизнь в этом кабинете, глядя на плакаты поп-звезды и рок-звезды, сохраненные еще со школы. Увы, будни, лишенные ярких страстей, мало походили на их песни, но теперь все изменится. Я здесь. И тоже уверен, что мы отлично сработаемся.
Несмотря на кажущиеся различия, мы очень похожи. Обзаведись я в молодости ребенком, был бы сейчас таким же, как ты. Ответственным. Терпеливым. Спокойным. Шестнадцать лет на одной гребаной работе на одном гребаном острове — подумать только! А ты, окажись столь же одинокой, как я, наверняка стала бы помогать другим. И вот сегодня утром мы оба встали с постели. Почувствовали биение жизни. Я надел новенький свитер, ты — синий бюстгальтер, плотные колготки и мини-юбку. Наш телефонный разговор запал тебе в душу. Так и представляю, как ты отключаешь звук на телевизоре, на экране мелькают кадры из «Кедровой бухты», а ты ласкаешь себя и думаешь обо мне. Мои щеки пылают. Беру свой бейдж на стойке регистрации. Фотография получилась удачная. Я никогда не выглядел лучше. Никогда не чувствовал себя лучше.
Вешаю бейдж на шнурок — как приятно, когда жизнь обретает смысл и все складывается одно к одному: ты и я, говядина и брокколи, бейдж и шнурок… Мое сердце бьется чаще, а потом замедляется. Я больше не отец, лишившийся сына. У меня появилась цель. И все благодаря тебе. Ты сделала у судьбы спецзаказ, и вот он я, пожалуйста, доставлен и снабжен биркой. На фирменном шнурке. И — нет! — я не тороплю события. Мне нужно время, чтобы влюбиться в тебя. Да, мне пришлось нелегко, но рождение ребенка того стоило. Я — твоя давно просроченная книга, которую ты уже и не мечтала увидеть. Мне потребовалось немало времени, чтобы добраться сюда, и жизнь потрепала меня по дороге, но удача улыбается лишь таким людям, как мы, Мэри Кей, — готовым ждать, страдать и терпеть, глядя на портреты звезд и бетонные стены камеры. Я надеваю бейдж, и у меня такое чувство, будто он создан для меня. А значит, так оно и есть, пусть это и неправда. Идеально.
2Вчера я подслушал, как два «нафталина» называли нас «голубками», а сегодня мы снова воркуем в нашем гнездышке — на уединенной лавочке в японском саду. Мы обедаем здесь каждый гребаный день, и сейчас ты смеешься, потому что нам всегда весело. Это судьба, Мэри Кей. Мы предназначены друг для друга.
— Нет, — стонешь ты, — только не говори, что вправду украл газету у Нэнси.
Нэнси — моя соседка с глазами цвета свежего дерьма. Вы вместе ходили в старшую школу. Она тебе не нравится, но вы с ней «дружите». Я отвечаю, что она сама виновата: нечего было влезать передо мной без очереди в местной кофейне «Пегас».
Ты киваешь:
— Думаю, это карма.
— Знаешь, как говорят, Мэри Кей: хочешь изменить мир — начни с себя.
Ты снова заливаешься смехом. Тебе приятно, что кто-то решился поставить наконец на место эту Говноглазку. И ты все еще не можешь поверить, что я живу по соседству с ней — прямо за углом от вас. Жуешь говядину с брокколи (теперь это наш постоянный рацион), закрываешь глаза и поднимаешь палец — тебе нужно время. Наступает самая ответственная часть нашего обеда. Я отсчитываю десять секунд и издаю звук, как в телевикторинах.
— Ну что, мисс Димарко? «Савэн» или «Савадти»?
Ты наклоняешь голову, словно кулинарный критик, и решительно заявляешь:
— «Савэн». Определенно.
Увы, снова мимо. Я издаю еще один звук, оповещающий о неудаче. Ты злишься и обещаешь, что в конце концов выиграешь. Я улыбаюсь и тихо говорю:
— Думаю, выиграем мы оба, Мэри Кей.
И ты прекрасно понимаешь, что речь тут вовсе не о дурацкой угадайке. Смахиваешь со щеки слезу счастья и выдыхаешь:
— О, Джо, ты меня прикончишь…
Я слышу от тебя подобное каждый день, и мы уже должны бы кувыркаться обнаженными на красном ложе. Но я не тороплюсь: всему свое время. Щеки твои алеют, и ты уже успела повысить меня до «специалиста по художественной литературе». Я организовал новый раздел под названием «Тихие голоса», где представлены такие книги, как «Узлы» Энн Петри — малоизвестные произведения знаменитых авторов. Чудесно, когда хорошие книги притягивают взгляды, сказала ты. А мой взгляд притягивала твоя задница, которой ты покачивала, зная, что я смотрю вслед. И тебя точно так же тянет ко мне, поэтому мы и сидим сейчас вдвоем на уединенной лавочке. Ты заботливо предупреждаешь, что Говноглазка может ославить меня в приложении, публикующем местные сплетни.
— Да брось, — отмахиваюсь. — Я же у нее газету украл, а не собаку. Тем более что никто не видел. В десять вечера тут уже все спят: ни у кого свет не горит.
— А ты, значит, бунтарь-полуночник? Всю ночь куришь и читаешь Буковски?
Люблю, когда ты меня дразнишь.
— Кстати, хороший автор, — замечаю я. — Предложи Номи почитать вместо «Колумбайна».
— Неплохая идея. Может, стоит для начала подсунуть ей «Женщин»…
Ты всегда с восторгом принимаешь мои предложения (умница!).
Спрашиваю, как бы Буковски описал мою соседку Говноглазку. Ты начинаешь хохотать, и кусок мяса попадает не в то горло. Откашливаешься и хватаешься за живот: он уже болит от смеха (как там бабочки?). Я похлопываю тебя по спине — проявляю заботу, — ты отхлебываешь воду и делаешь глубокий вдох.
— Спасибо. Я чуть концы не отдала.
Мне хочется взять тебя за руку, но пока рано. Ты достаешь телефон — как не вовремя! — смотришь на экран и опускаешь плечи. Я уже успел изучить язык твоего тела: когда приходит сообщение от Сурикаты, ты выпрямляешься, садишься ровнее. Сейчас совсем не так. Да, Мэри Кей, я прилежный ученик — удивительно, как легко узнать женщину, имея ее в друзьях в соцсети, — мне известны все твои контакты и в реальной жизни, и в интернете.
Снова проявляю заботу:
— Всё в порядке?
— Ага, да. Это мой друг Шеймус. Надо ответить. Я быстро.
— Конечно. Не торопись.
Я знаю, Мэри Кей. У тебя есть «своя» жизнь, и она в основном крутится вокруг дочери. Но не обошлось и без друзей, и Шеймус, мать его, Кули — один из них. Вы ходили вместе в старшую школу (какая скука!), и он держит хозяйственный магазин. Поправочка: он унаследовал магазин от родителей. Тебе он пишет в основном, чтобы пожаловаться на свою двадцатидвухлетнюю телку, которая вечно выносит ему мозг — еще бы! — а ты его утешаешь и жалеешь. Видите ли, он такой ранимый, потому что в школе его вечно дразнили из-за небольшого роста. Держу пари, местные придурки звали его Гномус. Но вообще-то это полная чушь — посмотрите на Тома Круза! Когда ему это мешало? Но я прикусываю язык. Ты все еще залипаешь в телефоне.