Змея

Как только мы оказываемся внутри, я принимаюсь командовать.
– Разожги огонь посильнее и нагрей воду. Мне нужны чистые простыни, столько, сколько сможешь достать, иголка и нитка.
Поняв, что Олвин не справляется с костром, поскольку одной рукой держится за голову, я окликаю ее:
– Дай-ка гляну.
Осматриваю порез. Нехороший, но жизни не угрожает. Кровотечение уже замедлилось.
– Вот. – Я обвязываю голову Олвин куском ткани, чтобы рана оставалась в чистоте, пока не будет время заняться ею. – Потом залатаю.
Олвин странно на меня смотрит, но не спорит, позволяет мне снова сосредоточиться на Пип и приносит все, о чем я просила.
Пип без сознания. Она потеряла слишком много крови.
– Есть у вас какие-нибудь зелья? – спрашиваю я Олвин. – Какие-нибудь травы?
– Разбужу Маму, она скажет.
– Я уже тут. – Мама торопливо заходит в комнату, все еще в ночной рубашке. В руках у нее несколько бутылей. Она сразу говорит: – Есть туманник, червоножник и хрусталист. Тебе что дать?
Впервые слышу эти названия. Прошу дать посмотреть.
– Туманник помогает при заражениях, – поясняет Мама.
– А другие?
– Хрусталист сбивает жар. Червоножник способствует пищеварению.
– Растолките туманник с хрусталистом и добавьте кипятка, чтобы получилась паста.
Мама кивает и идет на кухню, Олвин отправляется ей помогать. Пока они готовят смесь, я пытаюсь очистить рану, нанесенную ледяным львом. Она плохая, но не настолько глубокая, чтобы задеть мышцы. Если мне удастся не допустить заражение, Пип поправится.
Я тружусь всю ночь. Как только Мама приносит пасту, втираю ее в рану, удаляю по ходу дела кровь и готова зашивать.
– Сейчас будет больнее всего, – предупреждаю Олвин, которая садится рядом с сестрой. – Она очнется. И мне нужно, чтобы ты не давала ей шевелиться.
Олвин кивает, стискивает зубы, а я раскаляю иголку над огнем и берусь за дело.
Пип почти тотчас же возвращается к ужасам реальности, ее крики звенят в ушах. Но я не останавливаюсь, продолжая чинить то, что было сломано, хотя Олвин умоляет меня прекратить, а визг Пип переходит в рыдания. Мне самой тошно причинять ей боль, но это единственный способ ее спасти.
Когда все сделано, я касаюсь руки Олвин.
– Принеси снега и заверни его в ткань. Это облегчит ее мучения.
Мама приходит успокоить Пип, нежно утирает ей пот со лба и что-то нашептывает.
– Худшее позади, – говорю я Пип. – Теперь спи и набирайся сил.
Она через силу улыбается мне, закрывает глаза и прижимается к бабушке.
Когда Олвин приносит холодный компресс, я обкладываю им ногу Пип, надеясь, что сделала достаточно, чтобы избежать заражения. Но это только время покажет.
Покончив с Пип, я принимаюсь за голову Олвин. Пока я накладываю шов, она несколько раз тихо бормочет ругательства, а когда все готово, кладет руку мне на плечо:
– Не знаю, как тебе, а мне нужно выпить.
Олвин уходит и возвращается с двумя кружками, передает одну мне. Я делаю глоток и чуть не давлюсь, с такой силой эта жидкость обжигает рот и горло. Откашлявшись наконец, я чувствую, что почти успокоилась.
Олвин ухмыляется:
– Хорош, правда? Ледяной огонь. Делается из сока ледяных деревьев.
– Смертельная штука, – отвечаю я с улыбкой, но делаю еще глоток.
– Спасибо, – говорит она через некоторое время. – За все.
– Не благодари раньше времени. – Я ощущаю, что жутко устала. – Опасность еще не миновала Пип.
– Ей гораздо лучше, чем было бы без тебя.
Однако, сделав еще глоток ледяного огня, я задумываюсь, так ли это. Не подними я тревогу, Пип наверняка убила бы ледяного льва самостоятельно. Я только все испортила.
Впрочем, это как раз то, что получается у меня лучше всего.
    
14
Мне уже кажется, что Пип повезло, но заражение тут как тут и распространяется быстро.
Если до сих пор я и помышляла о том, чтобы продолжить поиски Эстер, теперь об этом нет и речи. Не могу же я бросить ее умирать. Поэтому мое пребывание в горах затягивается. Днем я занимаюсь Пип, а ночью сторожу лошадей.
Я пробую разные припарки, варьирую количество трав, брожу по окрестностям в поисках любых трав, которые могут исцелять. Я сбиваю температуру Пип с помощью влажных платков и снежных компрессов и жалею, что не владею волшебством настолько, чтобы излечить ее одним прикосновением.
Как-то днем, когда усталость валит с ног, Олвин приносит мне тарелку тушеного корнемороза.
Пока я ем, она, сев на мое место, меняет компресс на лбу у Пип, потом ворошит огонь. Через какое-то время она указывает на мое ожерелье, выскользнувшее из своего укрытия под рубашкой.
– Красивое, – говорит она. – Откуда оно у тебя?
Я прихватываю камень и, прежде чем убрать обратно под рубашку, прижимаю к груди.
– Это подарок.
Я не хочу думать о Торине, но каждое мгновение, проведенное возле Пип, испытываю угрызения совести оттого, что сижу у ее постели, а не возле своего мужа. Врачуя Пип, я думаю, как он там, жив ли еще, и желаю ему продолжать дышать и дождаться моего возвращения.
– От кого-то, кто тебе дорог? – мягко настаивает на ответе Олвин.
– Да, очень.
Она внимательно всматривается в мое лицо, и я стараюсь ничем себя не выдать.
– От того, кто близок твоему сердцу, но не от того, кто им владеет.
Удивленно поднимаю на нее глаза, она в ответ улыбается:
– Ты умеешь прятать свои чувства хорошо, но не полностью.
– Какое это имеет значение? – говорю я излишне резко. – Я их обоих оставила.
– И увязла тут. – Олвин говорит то, о чем я молчу.
– Я не ожидала, что все так получится.
– Но думаешь ты именно так?
– Я оставила их, чтобы помочь им. Но вместо этого, боюсь, делаю им только хуже.
Олвин некоторое время молчит.
– Может, ты слишком строга к себе. Судьба Двенадцати островов не может зависеть от одного человека.
Тогда почему у меня именно такое чувство?
– Во всяком случае, ты можешь уйти, – говорит Олвин. – Долг над тобой довлеет, но ты не его пленница в буквальном смысле.
Я поднимаю на нее глаза:
– Ты тут несчастлива?
Я уже поняла, что Рэйвн хочет бежать от гор, здешняя жизнь ее душит, однако Олвин всегда производила на меня впечатление целеустремленной и спокойной. Мне никогда не приходило в голову, что она тоже может хотеть уйти.