Собственные записки. 1829–1834
Тут государь стал рассказывать весь подвиг герцогини Беррийской, как она приехала во Францию, какими смелыми поступками она отличалась, говоря, что он знает сие из книги, вновь вышедшей о сем, которую он ныне читает. Он рассказывал весьма обстоятельно, красноречиво и долго, не выпуская подробностей, между прочим, описывая положение, в котором она прибыла в один трактир вся вымоченная и, не имея, чем перемениться, нашла изготовленную постель, сбросила с себя все белье, и нагая, завернувшись только в чистую простыню, вышла в таком наряде завтракать с приехавшими и ожидавшими ее дамами.
– Tu n’aurais pas fait ainsi [185], – сказал он, обратившись к императрице и обнявши ее.
– Non, sûrement non [186], – отвечала она с улыбкой.
Потом, окончив разговор сей, он сказал:
– Жаль только, что все это кончилось раздутым брюхом.
Тут Бенкендорф, заступаясь за герцогиню, сказал, что ее смелость так уважительна, что она заслуживает суда более как героиня, чем как женщина [187]. Разговор обратился на беспорядки, происходящие во Франции.
– Хотел бы я, – сказал государь, – перенестись невидимкой на двадцать четыре часа в Париж, чтобы видеть, какая у них там происходит кутерьма.
Говорили о французской армии, по сведениям, доставленным каким-то приезжим оттуда, хвалившим устройство ее. Говорили и о турецком после Ахмет-паше, которого ожидают.
– И для этого дурака, – сказал государь, – приготовляют по 170 лошадей на станциях, тогда как для нашего брата в нынешнее голодное время не решатся так тревожить жителей в тех губерниях.
Государь говорил, что сюда ожидает вскоре принца Оранского с сыном его [188], которого он крестил тому 16 лет при возвращении своем из Англии. При конце обеда говорили о новом театре и представлении 8-го числа, смеялись над одеждой министра финансов [189], вошедшего в ложу в шинели, надетой в рукава, в коей он и остался. После обеда государь стал к камину, и Орлов долго разговаривал с ним. Императрица, подошедши ко мне, сделала несколько вопросов о театре, и часто ли я бываю в оном? Наследник, который пришел под конец обеда, после оного, спросил меня о братьях Михаиле и Андрее и говорил, что ему очень понравилось путешествие в Иерусалим брата Андрея, которое он читал [190]. Великие княжны во время обеда занимались, кажется, рисовальным уроком на особенном столе. К десерту принесли Николая Николаевича [191], которого императрица и государь брали на руки.
Возвратившись домой, я по просьбе Прасковьи Николаевны, посылал за ней карету, и она провела у меня вечер.
10-го числа я обедал по приглашению у графини Орловой. Женщина сия при всей набожности и простоте в обхождении, по-видимому, любит повелевать или первенствовать, и как ее уже на сию степень ставит ее знатное происхождение и богатство, то она не имеет надобности выставлять своего честолюбия и довольна; но она избрала себе послушников в необыкновенном кругу монахов и набожных старушек. Люди большого света не менее того к ней ездят, но не составляют обыкновенного ее общества. Я возобновил вчера в доме ее знакомство с генерал-лейтенантом Горголием.
11-го. Я ездил осматривать Пажеский корпус, где видел племянника своего, сына брата Михаила, осматривал классы и не нашел, чтобы обучение производилось с достаточным тщанием. Там же осматривал я католическую церковь Мальтийского ордена, построенную им[ператором] Павлом. Церковь сия любопытна по знакам ордена и по престолу с латинской надписью, в ней находящемуся.
13-го я был в Морском корпусе, который и осмотрел, причем познакомился и с вице-адмиралом Крузенштерном [192], показывавшим мне оный. Устройство и попечение о детях в сем заведении оставили во мне самые лучшие впечатления об образовании и приготовлении молодых людей, в сем корпусе обучающихся.
Я был позван неожиданно на обед к великому князю Михаилу Павловичу к 4 часам. Прибыв к нему во дворец, я около часа дожидался, и по возвращении его высочества с прогулки мы сели обедать. Нас было за столом шестеро: великий князь, великая княгиня, я, начальник штаба его генерал Веймарн, дежурный адъютант Грессер и фрейлина Толстая. Великий князь был очень разговорчив и с удовольствием повторял обыкновенные шутки свои с игрой слов. Все вопросы его касательно Турции относились только до войск и не являли любопытства о делах политических. Вопросы великой княгини являли более дельного любопытства и завлекали к рассказу. Довольно заметно было, сколько великий князь старался поселить мысль, что он дорожит более офицерами образованными, чем единственно знающими фронтовую службу, каковыми он полагает турецких офицеров, а потому и не признает их к чему-либо способными. Он много говорил и шутил во все время, и заметно в нем особенное расположение к разговорам о предметах неприличных. После обеда повел он нас в кабинет великой княгини, убранный с отменным вкусом. Она с простотой в обхождении показывала украшения оного. Во время разговоров часто заводила речь о военном, зная, что сей род приятнее ее мужу, коего приветливость и доброта души не укрываются от проводящих с ним время.