Любовь в Серебряном веке. Истории о музах и женах русских поэтов и писателей. Радости и переживания,

 
 
 
Мне бы 
 
памятник при жизни 
 
полагается по чину. 
 
Заложил бы 
 
динамиту 
 
– ну-ка, 
 
дрызнь! 
 
Ненавижу 
 
всяческую мертвечину! 
 
Обожаю 
 
всяческую жизнь! 
 
 
    
Рыжая Лиля
Любить жизнь для Маяковского означало – любить Лилю Брик. Многим современникам эта рыжеволосая женщина запомнилась как само воплощение жизни, солнце, способное осветить даже голодные и тревожные революционные годы. Все, кто знакомился с ней, в первую очередь обращали внимание на ее волосы, чтобы удостовериться, достаточно ли они рыжие.
Маленького Васю Катаняна [70], будущего биографа Лили, цвет ее волос поразил: «Мне… понравилась эта невысокая женщина, веселая и ласковая ко мне. Смутно помню, что меня поразили ее волосы необыкновенного цвета, которого я никогда не видел… Волосы Лили… даже, как мне казалось, светились золотом. По дороге домой я спросил, что это такое. „Она рыжая, и это необычный цвет, встречается редко. И сама она редкая, необычная“, – добавила мама. В этом я убедился, общаясь в ней в течение полувека».
А вот что запомнилось Лидии Гинзбург: «Шкловский назначил мне деловое свидание у Бриков. Он опоздал, и меня принимала Лиля Юрьевна. Одета она была по-домашнему просто, в сером свитере. По-видимому, мыла голову, и знаменитые волосы были распущены. Они действительно рыжие, но не очень, – и вообще на рыжую она не похожа. Тон очень приятный (не волос, а ее собственный тон).
Когда мы вышли, В. Б. спросил:
– Как вам понравилась Лиля Брик?
– Очень.
– Вы ее раньше не знали?
– Я знала ее только в качестве литературной единицы, не в качестве житейской.
– Правда, не женщина, а сплошная цитата?»
В стихах Маяковский часто разговаривал с ней. Но еще чаще это были просто обращения – просьба, мольба, молитва без надежды на ответ.
 
 
 
 
Дым табачный воздух выел. 
 
Комната — 
 
глава в крученыховском аде. 
 
Вспомни — 
 
за этим окном 
 
впервые 
 
руки твои, исступленный, гладил. 
 
Сегодня сидишь вот, 
 
сердце в железе. 
 
День еще — 
 
выгонишь, 
 
может быть, изругав. 
 
В мутной передней долго не влезет 
 
сломанная дрожью рука в рукав. 
 
Выбегу, 
 
тело в улицу брошу я. 
 
Дикий, 
 
обезумлюсь, 
 
отчаяньем иссечась. 
 
Не надо этого, 
 
дорогая, 
 
хорошая, 
 
дай простимся сейчас. 
 
Все равно 
 
любовь моя — 
 
тяжкая гиря ведь — 
 
висит на тебе, 
 
куда ни бежала б. 
 
Дай в последнем крике выреветь 
 
горечь обиженных жалоб. 
 
Если быка трудом уморят — 
 
он уйдет, 
 
разляжется в холодных водах. 
 
Кроме любви твоей, 
 
мне 
 
нету моря, 
 
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. 
 
Захочет покоя уставший слон — 
 
царственный ляжет в опожаренном песке. 
 
Кроме любви твоей, 
 
мне 
 
нету солнца, 
 
а я и не знаю, где ты и с кем. 
 
Если б так поэта измучила, 
 
он 
 
любимую на деньги б и славу выменял, 
 
а мне 
 
ни один не радостен звон, 
 
кроме звона твоего любимого имени. 
 
И в пролет не брошусь, 
 
и не выпью яда, 
 
и курок не смогу над виском нажать. 
 
Надо мною, 
 
кроме твоего взгляда, 
 
не властно лезвие ни одного ножа. 
 
Завтра забудешь, 
 
что тебя короновал, 
 
что душу цветущую любовью выжег, 
 
и суетных дней взметенный карнавал 
 
растреплет страницы моих книжек… 
 
Слов моих сухие листья ли 
 
заставят остановиться, 
 
жадно дыша? 
 
 
 
Дай хоть 
 
последней нежностью выстелить 
 
твой уходящий шаг. 
 
 
Эти стихи написаны в 1916 году. К ним относится забавный комментарий Катаняна: «Однажды, в первые дни их знакомства, в комнате, наполненной людьми, они сели на подоконник, и штора скрыла их от присутствующих, он – такой загорелый и красивый – гладил ее ноги и просил о свидании, которое и состоялось на следующий день у него в гостинице „Пале-Рояль“. Когда же он прочел ей „Лиличке, вместо письма“, там было:
Вспомни,
за этим окном впервые ноги твои исступленно гладил.
ЛЮ {Лиля (Лили) Юрьевна. – Е. П.} заметила, что „ноги“ – это было в быту, а тут поэзия, что нельзя же подавать себя, как есть в действительности. Словом, ей не нравится. „Он и сам это ощущал, – говорила она, – поскольку был очень целомудрен в проявлении своих чувств“, – и тогда появилось:
Вспомни – за этим окном впервые руки твои исступленно гладил».
Далее Катанян замечает: «Вся его любовная лирика пронизана мучительным горем ухода любимой женщины. Для него это было невыносимо… Но Лиля тогда вовсе не „уходила“ от него, не бросала. Она скорее была непостоянна, своенравна и действительно могла уйти в любой момент, ускользнув, мерцая, как драгоценность. Отсюда во многом и трагизм его стихов».
Порой Маяковский проклинает свою любовь, и Лилю вместе с нею:
 
 
 
 
В грубом убийстве не пачкала рук ты. 
 
Ты 
 
уронила только: 
 
«В мягкой постели 
 
он, 
 
фрукты, 
 
вино на ладони ночного столика». 
 
<…> 
 
Теперь — 
 
клянусь моей языческой силою! — 
 
дайте 
 
любую 
 
красивую, 
 
юную, — 
 
души не растрачу, 
 
изнасилую 
 
и в сердце насмешку плюну ей! 
 
Око за око! 
 
 
Но в другие минуты буквально не мог представить себе жизни без Лили и в самом деле становился «не мужчина, а облако в штанах». В 1918 году он едет по делам из Москвы в Петербург и всю дорогу пишет страстное письмо Лиле, о том, как любит ее и тоскует. Цитировать его просто страшно, такими чувствами не принято делиться ни с кем, кроме любимой (да и любимый человек не всегда удостаивается такой искренности). И все же рискну привести только одну запись, чтобы вы поняли масштаб и накал этого чувства: