Вторая жизнь Марины Цветаевой: письма к Анне Саакянц 1961 – 1975 годов
Счастливого Вам отдыха, милый Рыжик — хорошенько проветритесь, смотрите во все глаза на всё новое для Вас и красивое, и пусть всё будет хорошо!
Привет Монюшке, Костюшке, Розе и Андрюшке. Целую Вас.
Ваша А. Э.Ваши примечания к сборнику «Мой Пушкин» — хороши.
6
30 июля 1967 г. [1148]Анька, привет! С приездом [1149], Рыжик! Надеюсь, что прекрасно Вам поездилось и отдохнулось, хоть и невероятно мало, судя по тому, с какой феноменальной быстротой промелькнул именно этот месяц, такой летний. Впрочем, для Вас он, вероятно, протек медленней: там, где новые впечатления, время идет на цыпочках. А тут оно летело по накатанной дорожке. Как всегда, сделать успела из рук вон мало, зато устать сумела порядочно; надеюсь, что у Вас — наоборот (в смысле последней части). Конечно, приезжайте 5-го в Тарусу: к тому времени Константин Болеславович с супругой [1150] отбудут и комнатка будет свободна, и мы, Бог даст, на месте, хоть и в обалделом состоянии. Поскольку Вы нас в ином виде и не видывали, Вас это не удивит. Увы, Верлена целиком добить мне не удалось: было много гостей, а также несколько хождений в оные, чего оказалось вполне достаточно, чтобы выбить меня из неглубокой моей рабочей колеи. Осталось одно стихотворение, ранее испорченное (моим же) переводом не в ключе, и одно (большое), к которому еще не прикасалась. Из остальных половина сделана как следует, а половина еще требует дотяжек и доделок. Поскольку речь идет и вообще-то о 280 строках в целом, Вы поймете, в каком темпе я стала работать (над переводами) вообще; на такое количество строк ухитряюсь угробливать целое лето! Пора, пора кончать эту лавочку.
Константин Болеславович с супругой прибыли 28-го, конечно, сунули их в Останкино, это заведение на уровне той красноярской гостиницы, где мы останавливались, но хуже: номера без ванн, и сама гостиница так же далеко от Москвы, как вышеуказанный Красноярск, и к тому же гораздо больший бардак, чем там… Встретились мы бесконечно трогательно; Константин Болеславович ужасно плакал, вспоминая папу и маму, и для него при всей мотыльковости его сущности (но при железобетонности судьбы) — единственно-настоящее, что было в жизни: встреча с этими двумя людьми: мама — душа, отец — действие и умение жертвовать собой. Пока что из всех встреченных мною их современников (друзей, знакомых) — он единственный приблизившийся к пониманию их и пониманию утраты. Едем в Тарусу завтра, в понедельник, 5-го, они должны быть в Москве. Собираю все силенки в кулак — эта встреча будет дорого стоить моей гипертонической хциплости, учитывая, что присутствие Madame в данном случае абсолютно ни к чему. Т. е. противопоказано. Екатерина Николаевна Старова осталась довольна своей поездкой и благодарит Вас за Веру [1151], которая развлекала и просвещала ее, как могла. С Константином Болеславовичем ей присланы какие-то вырезки о Бунине, возьмите их в Тарусе, и обещана книга, которую она не успела достать. Кстати Галя, «чешка» [1152], оказалась морковинской креатурой, адрес Константина Болеславовича получила от Сосинского; все это — одна компания. Константин Болеславович был на высоте.
О делах вкратце: книжечки МЦ [1153] в Лавку не поступали; Кира в отпуске, но договоренность о том, что заказ остается в силе есть. Нина Павловна [1154] за всем следила пристально и обо всем договорилась. По Вашем возвращении из Тарусы надо будет взять у Нины Павловны деньги и звонить в Лавку самой, т. к. Гордоны получили паспорта и скоро отбудут во Францию. Оба абсолютно больны и на последней грани истощения нервного и вообще, — в таком состоянии, что за них страшно.
О получении «пенсионного» аванса из «Искусства»: Келлерман обо всем договорился с редакцией и бухгалтерией, но нужно соблюсти некий политесс и подать лично заявление некоему Шубу; не могли бы вы до Тарусы узнать (у того же Маликова), что это за Шуб (заведующий редакцией или вообще работник издательства, как его имя-отчество и когда он бывает в издательстве, чтобы приехать мне ради этого не впустую).
О памятнике [1155] в Елабуге: узнала у Орьева [1156] (он, наконец, на работе), что секретариат дал распоряжение Литфонду связаться с татарскими инстанциями по этому делу; выяснить, что сделал Литфонд, или узнать, к кому обращаться по этому вопросу, он обещал к субботе, но дозвониться до него в этот день не смогла (может быть, у них уже 2 выходных??) — его телефон Д2–30–45 (Александр Иванович). Если можно, узнайте у него или у указанного им литфондовца, как дела, чтобы я могла написать Рафаэлю [1157] и чтобы он действовал со своей стороны. Довести все это до конца я не успела из-за субботы-воскресенья, а в понедельник с утра надо ехать. До скорой встречи! Может быть, тарусская малина еще чуть-чуть дождется Вас! Обнимаю, сердечный привет родителям!
Ваша А. Э.Привезите 10 пачек «Прибоя», если нетрудно!
7
<Июль-август?> [1158]Милый Рыжик, чтобы Вам не таскаться лишний раз на Аэропортовскую, вот доверенность. Я узнала, они пишутся именно так. Сейчас мчусь в Болшево, груженная, как пятитонка — увы! Оттуда постараюсь попасть проводить Гордонов на поезд; вечером буду Вам звонить — и собирать «монатки» в Тарусу и ликвидировать наведенный за 2 дня содом. Заявление о стаже отвезла в отдел кадров, где ухитрились затерять мою библиотечную справку [1159], на которую было положено столько наших совместных трудов. Обещают найти (??), и вообще сулят, что всё будет готово через неделю. Но обо всем расскажу, а сейчас бегу. Ждем Вас в Тарусу по грибы.