Жена психиатра. Когда любовь становится диагнозом

После аборта вместе мы прожили еще два года. Перед разводом я все-таки сообщила ему новость задним числом и добавила:
— Я прервала беременность из-за тебя, а теперь мы все равно расстаемся… Надо было оставить ребенка.
Он долго молчал, а потом ответил:
— Если бы ты тогда мне сказала, что забеременела, я бы никогда не послал тебя на аборт.
 
* * *
Спустя три года безуспешных попыток зачать ребенка мой врач порекомендовал сделать диагностическую, или эксплоративную, лапароскопию [8], чтобы понять, есть ли у меня какие-либо физиологические причины бесплодия. На операционный стол я легла с двумя нормальными и здоровыми маточными трубами, а через неделю вышла из больницы только с одной.
Через месяц я должна была снова показаться врачу, чтобы он решил, стоит ли делать хирургическую коррекцию рубцов, которые образовались после первой операции. Обещали отпустить в тот же день. Утром в пятницу Чарльз завез меня в больницу и поехал на работу. Почему он тогда не остался со мной и не подождал, стало понятно только через несколько лет.
Анестезиолог поставил капельницу, и меня отвезли в операционную. Через некоторое время я пришла в сознание. Я все еще лежала в реанимации. В горло был вставлен дыхательный контур, в глаза светили мощные лампы, а в груди чувствовалась сильная боль. Из-за трубок я не могла говорить, но жестами и всем видом показывала врачам, что что-то не так. Кто-то погладил меня по шее, и я услышала слова: «Дайте ей морфий».
Спустя много часов я проснулась в палате, в которой никого не было. Доктора меня не осматривали. Чарльза не было. В одиннадцать вечера медбрат вывез меня в инвалидном кресле к подъезду здания больницы, где ждал в машине мой муж, и мы поехали домой. Любое движение отдавалось болью в груди.
На следующий день позвонила медсестра из послеоперационного отделения, чтобы узнать, как я себя чувствую.
— При каждом движении я испытываю сильнейшую боль в груди, — пожаловалась я.
— Не волнуйтесь, такое бывает после анестезии. Нам пришлось дать вам большую дозу морфия, пока вы лежали в палате для пациентов после операции, чтобы вы не чувствовали боли. Это пройдет, — заверила медсестра.
Однако боль не проходила, и я провела в кровати все выходные. Я не могла пошевелиться, потому что при каждом движении было чувство, будто кто-то вонзает мне в грудь нож.
Мне показалось, что Чарльз переживал по поводу моего самочувствия. Так или иначе, перед тем как уехать утром в понедельник в свой офис в Вашингтоне, он сказал, чтобы я позвонила оперировавшему меня врачу. К моему удивлению, хирург сказал:
— Я подозревал, что вы со мной свяжетесь, — и попросил немедленно вернуться в больницу.
— Не хочу опоздать, — ответил Чарльз на мою просьбу отвезти меня. — Попроси своих родителей.
С этими словами он быстро поцеловал меня в щеку, схватил свои вещи и умчался из дому. Мои родители жили в Нью-Йорке, и мне пришлось ждать их приезда четыре часа.
В больнице выяснилось, что мне случайно проткнули легкое. По-научному, в нем был «плевральный выпот» [9], и это означало, что там скапливалась жидкость. Я пролежала в клинике десять суток. Каждый день мне откачивали из легкого жидкость такими длинными иголками, какие я до этого никогда не видела. Они выглядели жутко, но сама процедура на самом деле оказалась не такой уж и болезненной.
Также мне назначили ангиограмму [10]. Я почему-то очень испугалась этой процедуры и попросила Чарльза присутствовать, чтобы поддержать меня.
— Не уверен, что смогу вырваться, но я попробую, — сказал он.
И не приехал. Я звонила за полтора часа до исследования. Муж не взял трубку. За час. За пятнадцать минут.
Наконец, Чарльз все-таки ответил. В этот момент я уже тряслась от злости.
— Почему, когда мне нужно, тебя никогда нет рядом?!
— Я был уверен, что с тобой родители, — выкрутился Чарльз.
 
Наверное, тогда я должна была окончательно убедиться, что на мужа нельзя положиться. Но я всегда находила ему оправдания, а когда не могла найти, снижала значимость своих переживаний.
 
«В конце концов, эта ангиография оказалась совсем не страшной. Зря я так себя накрутила», — думала я, возвращаясь домой.
Позже я поняла, что Чарльз прямыми и окольными путями пытался переложить на меня ответственность за все то, что шло не так, как надо.
    
Глава 5
Кругом были дети, и мне казалось, что я — единственная женщина на свете, у которой их нет. Я смотрела на беременных с огромными круглыми животами, на мамочек с колясками, с ребятами постарше и думала: «У этих женщин есть то, о чем я страстно мечтаю. Они хотя бы ценят это? Понимают, как им повезло?!» Я пожирала мамочек глазами, ощущая тоску и ущербность.
Однажды вечером в начале мая мы с Чарльзом сидели на веранде ресторана Germano’s, слушали музыку, которую исполнял джазовый квартет, и ужинали с нашим старым приятелем Джорданом. Когда подали кофе и десерт — тирамису и канноли [11], разговор зашел о наших продолжительных и неудачных попытках завести ребенка.
— А вы не рассматривали возможность усыновления? — спросил Джордан.
— Мы об этом говорили, но пока еще ничего конкретного не делали, — ответила я, бросив взгляд на Чарльза.
— Вы же знаете Ани и Элиота Хорн? — продолжал он. — Элиот работает гинекологом.
— Ну да, я много лет с ним знаком. Нас в свое время Ани представила друг другу, — ответил Чарльз.
— А почему ты спрашиваешь? — задала я Джордану вопрос. — Мы их уже давно не видели.
— Значит, вы не в курсе, что два года назад они удочерили девочку? — огорошил он нас.
— Правда? — переспросила я, и мое сердце учащенно забилось.
— При очень интересных обстоятельствах. Это отличная история, — заговорив тише, Джордан начал свой рассказ: — Одна женщина из богатой семьи на большом сроке беременности поехала на поезде Amtrak из Бостона во Флориду, где собиралась жить у своей бабушки вплоть до родов. Она уже решила, что не будет оставлять себе ребенка. Где-то в районе Вильмингтона в штате Делавэр у женщины начались схватки, и в городе Хавр-де-Грейс, что в Мэриленде, поезд пришлось остановить, чтобы отвезти ее на «Скорой» в роддом. В итоге роженицу привезли в медицинский центр Franklin Square, где работает Элиот. Его коллега, принимавший роды, знал, что Элиот и Ани хотели взять ребенка, поэтому сразу позвонил им. Вот так мгновенно все сложилось. В больнице девочку прозвали Эми Amtrak, но, по-моему, ее настоящее имя Белла.