Данте, который видел Бога. «Божественная комедия» для всех

Диалог, не прерываясь, продолжается в следующей, тридцать первой песни.
 
 
 
Ты, ставший у священного потока, —
 
Так, речь ко мне направив острием,
 
Хоть было уж и лезвие жестоко…
 
 
До сих пор Беатриче обращалась к ангелам; теперь же она прямо говорит с Данте. «Ее речь, — говорит Данте, — которая и при обращении к ангелам (то есть когда не была адресована непосредственно мне) казалась мне „жестоким лезвием“, теперь ударила по мне во всю силу, „острием“».
 
 
 
Она тотчас же начала потом, —
 
Скажи, скажи, права ли я! Признаний
 
Мои улики требуют во всем.
 
 
«Скажи мне, скажи, верен ли мой рассказ». Очевидно, что она права. Беатриче смотрит на все с точки зрения Бога, она прекрасно знает, как обстоят дела, и конечно же не нуждается в подтверждении от Данте. Но ему необходимо все признать, проговорить своим голосом. Так в Церкви происходит исповедь. Очевидно, что Бог прекрасно знает, что мы совершили и чего не совершали; но Он просит нас произнести это, признаться перед другим человеком. Сегодня часто (в том числе, к сожалению, и среди людей, которые ходят в церковь) можно услышать: «Если я уже раскаялся, то Бог все знает, зачем мне еще идти к священнику и докладывать, что я сделал?» Но здесь дело не в священнике, которому зачем-то нужно слышать про грехи, совершенные нами (священники, глядишь, и приплатить готовы, только бы не выслушивать скорбного потока исповедей!). Нужно священнику выслушивать наши грехи? Или Богу, Который и так их знает? Нет, это мы не можем получить прощение, если не подойдем к человеку, из плоти и костей, и не скажем ему: я сделал то-то и то-то. Конечно, нам горько, больно признавать свои ошибки, называть их, произносить их перед кем-то еще. Но именно эта боль, эта рана, даже обжигая нас, приносит пользу, очищает, готовит к тому, чтобы каждый из нас был «чист и достоин посетить светила».
 
 
 
Я был так слаб от внутренних терзаний,
 
Что голос мой, поднявшийся со дна,
 
Угас, еще не выйдя из гортани.
 
 
[Мне не хватало духу заговорить, я был в таком замешательстве, что, несмотря на все попытки, голос меня не слушался, я не мог произнести и слова: мой голос «поднялся со дна», но «угас, еще не выйдя из гортани».]
 
 
 
Пождав: Ты что же? — молвила она
 
 
[она не стала долго ждать, выдержав лишь какие-то доли секунды]. —
 
 
 
Ответь мне! Память о годах печали
 
В тебе волной еще не сметена.
 
 
[ «О чем ты думаешь? О чем тебе думать? Отвечай!
Ведь ты еще не испил воды забвения о совершенном зле, ты прекрасно все помнишь и сейчас расскажешь».]
Как говорит аббат из «Мигеля Маньяры», «нужно, чтобы мрачное признание вышло из ваших уст, как выходит мерзость рвоты. Раскаяние сердца ничего не стоит, если оно не достигает языка и не наводняет горечью губы» [209].
Но самое невообразимое начинается сейчас. «Ты что же?» — какая потрясающая сцена! Данте стоит в растерянности, опустив взор, полузакрыв глаза, словно теряясь в мыслях, которые уносят его, а Беатриче произносит: «Ах, задумался? О чем же ты думаешь?» Такая сильная и ясная отсылка — к чему?
Мы уже где-то слышали подобный вопрос. Где же? В песни пятой «Ада». После того как Франческа рассказывает о своей судьбе, Данте стоит, словно окаменев, с опущенной головой. Вергилий тогда спрашивает у него: «О чем ты думаешь?»
Сравним эти два эпизода.
«Ад», песнь пятая:
 
 
 
Любовь вдвоем на гибель нас вела;
 
В Каине будет наших дней гаситель.
 
Такая речь из уст у них текла.
 
Скорбящих теней сокрушенный зритель,
 
Я голову в тоске склонил на грудь.
 
«О чем ты думаешь?» — спросил учитель.
 
 
«Чистилище», песнь тридцать первая:
 
 
 
Я был так слаб от внутренних терзаний,
 
Что голос мой, поднявшийся со дна,
 
Угас, еще не выйдя из гортани.
 
Пождав: «Ты что же? — молвила она. —
 
Ответь мне! Память о годах печали
 
В тебе волной еще не сметена».
 
 
(В квадратных скобках приводим данные фрагменты на языке оригинала, чтобы продемонстрировать, как используются рифмы, которые ниже комментирует автор. — Прим. перев.)
[ «Ад», песнь пятая:
 
 
 
Amor condusse noi ad una morte.
 
Caina attende chi a vita ci spense.
 
Queste parole da lor ci fuor porte.
 
Quand io intesi quell’anime offense,
 
china il viso, e tanto il tenni basso, fin
 
che l poeta mi disse: «Che pense?»
 
 
«Чистилище», песнь тридцать первая:
 
 
 
Era la mia virtù tanto confusa,
 
che la voce si mosse, e pria si spense
 
che da li organi suoi fosse dischiusa.
 
Poco sofferse; poi disse: «Che pense?
 
Rispondi a me; ché le memorie triste
 
in te non sono ancor da l’acqua offense».]
 
 
Spense, offense, che pense: те же рифмы, что и в песни пятой! Да и помимо рифм, песнь тридцать первая «Чистилища» полна цитат из песни пятой «Ада». Данте словно посылает сигнал: «Когда дочитаете эту песнь, вернитесь к песни пятой „Ада“, и наконец все поймете. Тогда вы не все поняли, но теперь можете понять, моя исповедь поможет вам понять их исповедь. Перечитайте — и поймете, почему они в аду, что именно привело их туда». Более того, учитывая значимость нумерологических закономерностей, обратим внимание на числа. Стихи, в которых используется эта рифма в песни тридцать первой — 8, 10 и 12; в песни пятой — 107, 109, 111. Сложим цифры: получим 1+7=8, 1+9=10, 1+11=12. В обеих песнях — 8, 10, 12! Скажите мне, что это не цитата!
 
 
 
Страх и смущенье, горше, чем вначале,
 
Исторгли из меня такое «да»,
 
Что лишь глаза его бы распознали.
 
 
Он был в таком замешательстве и страхе, что «да», вырвавшееся из его груди, было абсолютно беззвучным; его могли лишь увидеть те, кто смотрел на него, но не услышать. Он сказал «да», но у него не было голоса. Вдумайтесь, это «да» — наш каждодневный труд.
 
 
 
Как самострел ломается, когда
 
Натянут слишком, и полет пологий
 
Его стрелы не причинит вреда,
 
Так я не вынес бремени тревоги,
 
И ослабевший голос мой затих,
 
В слезах и вздохах, посреди дороги.
 
 
[Когда ломается самострел от туго натянутой тетивы, стрела теряет силу и лишь касается мишени, не поражая ее; так же и его голос, который, казалось, должен был разразиться неимоверным взрывом, был вдруг заглушен слезами и вздохами.]