Бортпроводница

Ставя тарелку из-под супа в посудомоечную машину, она размышляла, как кто-то мог попасть в запертый гостиничный номер. Возможно, если набраться смелости и погуглить Алекса Соколова, получится найти и информацию о службе безопасности отеля. Будь убийцей Алекса работник «Роял финишиан», ему наверняка не составило бы труда отпереть дверь.
У Кэсси хранилась непочатая бутылка любимого красного вина, кьянти, которое она держала для особых случаев. Она напомнила себе, что поклялась никогда больше не пить. Одиннадцати еще нет. Может, сходить в дежурную аптеку и купить пузырек какого-нибудь болеутоляющего со снотворным эффектом? Или лекарство от простуды с успокоительным?
Да гори оно синим пламенем, все равно не уснуть! Если остаться дома, единственная перспектива – проворочаться в постели несколько часов, пока наконец не начнут гаснуть огни в Эмпайр-стейт-билдинг, а потом, в два-полтретьего ночи, дойдя до отчаяния, откупорить кьянти. Она просмотрела в своем «Тиндере» профили нескольких мужчин, но ни одно лицо ее не заинтересовало. Потом перечислила в уме знакомых женщин, которым можно написать с вопросом, где они и готовы ли уйти в отрыв. Начала Кэсси с тех, кто терпимо (некоторые едва терпимо) относились к ее пьянке, потом переключилась на тех, кто аплодировал и накачивался вместе с ней. Их набралось примерно равное количество. Ей нужны были и те и другие, но с разными целями. Первые – чтобы защитить и извиниться за нее перед хозяевами вечеринки, посетителями ресторана и гостями свадьбы, возмущенными ее поведением и сквернословием. Вторые – чтобы подстрекать ее на «подвиги», например снять верх от купальника или размахивать кием для пула, как копьем. В итоге она не написала никому. Сегодня она будет одинокой волчицей. Иногда так лучше для всех.
Итак, не особо гордясь собой, но и не испытывая сильного к себе отвращения, Кэсси приняла душ, натянула соблазнительные обтягивающие джинсы и белую блузку, идеально подходящую для субботнего июльского вечера, и вышла во тьму. Губы она накрасила помадой того оттенка, на котором настаивала авиакомпания, – темно-красного, чтобы слабослышащие могли читать по ее губам в случае аварийной посадки.
Не старовата ли она, чтобы танцевать босиком на полу, липком от пива, в темном клубе в Ист-Виллидж, страдая от временной потери слуха, поскольку музыканты включили свои гитары в режим реактивных двигателей? Возможно. Но она – не единственная женщина, которая вдруг разулась. И едва ли самая старая. Она не беспокоилась ни о своем возрасте, ни о своих ступнях, потому что была трезва и неожиданно получала от этого удовольствие. Именно по таким безрассудствам и томилось ее сердце. Она нашла бар, где играли музыканты и бушевала вечеринка. Лето в самом разгаре, а вокруг такие красивые люди. И Дубай где-то далеко-далеко. Парень, с которым она танцевала, – актер с роскошными длинными медового цвета волосами под Грегга Оллмана, – только что приехал из Виргинии, где шесть недель играл Шекспира. Он сказал, что ему тридцать пять, а здесь он оказался потому, что один из чуваков, стоявших сейчас на сцене, этой весной участвовал вместе с ним в бруклинском спектакле. Для мюзикла понадобился гитарист, который пел бы во время представления.
– Уверена, что нельзя угостить тебя пивом? – прокричал он ей на ухо.
Его звали Бакли, и она заметила, что это лучшее имя для актера, который играет Шекспира. Он согласился, но добавил, что он из Уэстпорта, и такое вот имечко ему досталось, к тому же оно оказалось совсем не в масть, когда он год назад играл в мюзикле о панк-сцене семидесятых в театре «Паблик». Но Бак, напомнил он ей, намного хуже. Если исполнителя зовут Бак, то он или ковбой, или порнозвезда.
– Абсолютно точно! – подтвердила Кэсси.
Она подпрыгнула и крутанулась, вскинув руки над головой, ее тело пронизывали басовые волны, накатывавшие со сцены, а потом Бакли положил руки на ее талию и притянул к себе, и тогда она опустила ладони ему на затылок, и внезапно они поцеловались, и это было сногсшибательно.
 
Несколько минут спустя, решив передохнуть, они отошли к барной стойке, и Кэсси попросила одну из барменов – девицу с прямыми черными волосами, ниспадающими до талии, одетую в облегающую джинсовую рубашку, – налить им текилы.
– Ох, мне, наверное, не стоит, – сказал Бакли, щеки его вспыхнули, но стопку он все-таки взял.
– Конечно стоит, – заверила его Кэсси. – Уже за полночь!
– И что?
– Ведьмин час.
Он откинул назад и заложил за ухо прядь волос.
– Серьезно? – спросил он искренне, словно ожидал узнать что-то для себя новое.
Это было даже трогательно. И все же Кэсси удивило его нежелание перейти от состояния «слегка навеселе» к «кажется, я пьян». Речь шла всего лишь о стопке текилы. Одной стопке. Они же тут не кокаином закидываются. От актера она ожидала большего, даже от такого, который вырос в округе Фэрфилд, штат Коннектикут. Она поставила туфли, которые держала в руках, на соседний барный табурет, обхватила пальцами прядь великолепной гривы своего нового знакомого, ничуть не удивившись ее мягкости. Потом взяла стопку с текилой, которую заказала для Бакли, и проглотила содержимое одним махом. Напиток обжег ее глубоко внутри и разлился в груди, как нефтяное пятно. Божественно. Вот вам и зарок больше не пить.
– Но от пива ты отказалась, – заметил он с мальчишеской озорной улыбкой.
– Люблю текилу.
– А пиво нет?
– Я бортпроводница, помнишь? Униформа мне пива не простит.
– Авиакомпании по-прежнему следят за вашим весом? Им разрешается?
– Требования расплывчатые. Вес должен быть пропорционален росту. Но правда в том, что толстым бортпроводникам трудно выполнять свою работу. Завтра снова пойду в спортзал.
– Потому что ты летаешь?
– Потому что я тщеславна.
– Расскажи что-нибудь. Что самое безумное ты видела?
– На работе?
– Да. Наверняка ты знаешь очуменные истории.
Она кивнула. Сложно сказать, что происходит в полете с пассажирами: то ли они начинают вести себя ненормально, оказавшись на большой высоте, то ли странности некоторых людей становятся более заметными в замкнутом пространстве салона.
– Ты их слышишь, – заметила Кэсси. – Мы в них живем.
– Точно! Расскажи, расскажи хоть одну.
Она закрыла глаза и увидела Алекса Соколова в постели рядом с собой. В который раз представила глубокую, влажную борозду поперек его шеи. Увидела себя, скорчившуюся на полу в гостиничном номере в Дубае, голую, с его кровью на плече и волосах.
– Сначала выпей, – предложила она.
– Все так плохо?
– Я выпью вместе с тобой.
Она надела туфли, стараясь не зацикливаться на своих грязных ногах, взяла спутника за руку и повела в бар. Она не собиралась делиться с новым знакомым историей о молодом менеджере хедж-фонда, который умер в постели рядом с ней на Аравийском полуострове. Во всем мире не нашлось бы столько текилы, чтобы Кэсси пересказала этот кошмар. И потому, пока они подначивали друг друга на каждую следующую порцию выпивки – вторую, третью, четвертую, – она рассказывала о пассажирах, которые пытаются открыть люки на высоте десять тысяч метров, и о парочках, искренне считающих, что никто не видит, как они тискают друг друга под пледом, пока все в салоне спят. Она рассказала о мужике, который попытался перелезть через тележку с напитками, потому что ему надо было в туалет, а он не мог (или не хотел) ждать, да так и застрял коленом на столешнице, ступней в пакете со льдом на полочке.
Она поделилась историей о рок-звезде, который скупил для себя и своей свиты весь салон первого класса.
 
– Мне нельзя было с ним разговаривать. Напитки и еду мне пришлось описывать шепотом на ухо его телохранителю. Нельзя было даже встречаться с ним взглядом. Мы летели ночью, в Берлин, а этот мужик и глаз не сомкнул. Хотя свет был приглушен и вся его команда, включая телохранителя, крепко спала, он трижды заходил в туалет, чтобы переодеться, и каждый его следующий наряд был круче предыдущего. Часа полтора он щеголял в золотом спортивном костюме с блестками и туфлях на платформе, и единственным его зрителем была я.