Хозяева джиннов
– Я полагаю, – пропыхтел Онси, заходя сбоку, – мы можем утешиться тем, что ты разработал план по решению проблемы.
Хамид остановился и повернулся к нему.
– Наша проблема не в решении этой проблемы, – рявкнул он. – А в ее оплате. – Он почти сразу пожалел о своем тоне. Все это не было ошибкой юноши. Что за прекрасный способ выучить нового следователя, только повышенного из кадетов. – Я имею в виду, – начал Хамид снова, смягчая голос, – стоимость этого плана сожрет практически весь наш оперативный бюджет.
Онси задумался, поправил съехавшие по носу картошкой очки.
– Может, мы справимся с тем, что останется, пока наши средства не восполнят?
– Этого придется ждать месяцы, – пробормотал Хамид. – Министерство просто усадит нас за бумажную работу, чтобы мы прекратили увеличивать расходы.
– О, это ужасно, – сказал Онси.
И еще как. Никто не любил бумажную работу. Часто и без того казалось, что из нее состоит половина их труда. Кто устраивался в министерство ради восторга заполнения бесконечных отчетов – в трех экземплярах, не меньше? «Но, опять же, – уныло подумал он, – также никто не ожидал, что придется днями торговаться с государственными бюрократами по поводу трамвая с духом».
– Нам просто нужно найти другой способ, – заключил Хамид, смирившись с этой перспективой. Не успел он добавить что-нибудь еще, как воздух разорвал крик – пронзительный голос, совершенно точно не похожий на певучую декламацию муэдзина. Несколько прохожих остановились на звук в смятении и замешательстве.
– Мне кажется, он доносится оттуда, – подсказал Онси.
Он уже начал двигаться в сторону сутолоки, и Хамид последовал за ним. Они приближались к центру этажа, к возвышающейся статуе фараона, имя которого носила станция. Колоссальное изваяние стояло с руками по швам, выдвинутой вперед правой ногой и высеченными каменными глазами, устремившими взгляд в вечность. Когда они подошли вплотную, источник крика стал явственно виден.
У основания статуи находилась группа женщин, около тридцати человек. Многие носили платья, пошитые в современных каирском или парижском стилях, в то время как остальные были в более привычных свободных себлехах [121]. Несколько носили вуали. По меньшей мере две из них были джиннами – и тоже женщинами. Почти все держали плакаты и таблички, слушая одну из участниц собрания, стоявшую на складной лестнице и энергично вещавшую.
– Сегодня мы встретились как парламент! – выкрикивала она. – Настоящий парламент! Женский! Мы – половина нации! Мы помогали в основании нации! Мы представляем ее надежды и отчаяние! Пока мы не представлены среди тех, кто голосует за ее лидеров, парламент Египта не может считаться истинным отражением своего народа! Может, мы и освободились от чужеземного ига, но нельзя освободить нацию, пока женщины в цепях!
Группа разразилась громкими криками, поддерживая ее.
Хамид взял листовку у молодой женщины в хиджабе с яркими узорами, ей было не больше восемнадцати. На листовке подобием Януса изображалась фараон Хатшепсут [122]: одна ее сторона выглядела как мать, державшая дитя, а другая как рабочая завода с инструментами. Под рисунком жирным шрифтом были напечатаны слова: «МЫ ТРЕБУЕМ ПРАВА ГОЛОСА!»
– У! – воскликнул Онси, разглядывая листок. – Суфражистки! [123] Кажется, на этой неделе в парламенте будет обсуждаться законопроект о предоставлении женщинам права голосовать.