(Не) брать!
Глеб утвердительно кивнул.
— Что от меня требуется?
— Я лечу с Хасаном встречаться, чтобы тыл прикрыл на южном направлении, а ты, мой друг, летишь в Швейцарию, встречаешься с Кано. Я договорился. Пусть за Гарсией вдалеке присмотрит.
— Пап, Кано безбашенный. Ты уверен?
— Зато Гарсию люто ненавидит, тот как три года назад заложил его сомалийцам, так и воюют. И если есть хоть мизерный шанс убрать с пути Гарсию, Кано это сделает, уж поверь мне.
— Но он захочет что-то взамен.
— Наркота — категорически нет. А вот, думаю, некий вид товара мы у него готовы будем на переправку взять. Плюс не забывай, сын, если он Гарсию уберет, многие пути для Кано открываются.
— Понял. Вылетать когда?
— Я в четверг вернусь, а ты в пятницу туда к ужину должен прибыть. Так что после обеда отчаливаешь.
— И надолго? — спросил напряженно.
Отец задумчиво смотрел на сына, потом встал со своего кресла и подошел к окну, окинул взглядом печальную серую картину за стеклом: моросящий дождь со снегом, ветки деревьев, лишенные листвы, свинцовые облака. И не поворачиваясь к Глебу, несколько безразлично спросил:
— Ты так и не расстался со своей цветочницей?
— Тебя это не касается.
— Ошибаешься, милый мой, — сказал резко, отворачиваясь от окна. — Если мой сын в разгар назревающей войны задает такие вопросы, значит, очень даже касается! Слушай, а она знает, чем ты занимаешься? Знает, сколько на твоих руках крови? Знает, что ты не просто папочкин наследник, что ты по уши в этом во всем и никогда вылезти не сможешь? Она готова к этому?
Глеб, не мигая, смотрел, вдруг вспомнились ее слова «Отпусти меня. Ты не имеешь права меня втягивать в это».
— Глеб, оставь ее. У нее своя жизнь, у нее дочь. Ты простишь себе, если что-то с ней случится?
— Нет, пап, не прощу! Но… — он остановился, подбирая слова, — черт, — провел пятерней по волосам, — а если я не могу ее отпустить? Пытался, но не могу.
— Глеб, — сказал жестко. — По-моему, с детства я тебя учил, что не бывает «не могу», есть «надо».
Глеб вспылил.
— А, может, я сам разберусь со своей личной жизнью?
— Но ты этого не делаешь!
— Отец, я тебе уже говорил, не смей лезть в это!
Зная сына, Аркадий Иванович понимал, что лучше не доводить — таким путем ничего не добьешься. Тяжело вздохнув, сел в кресло.
— Как знаешь. Но давай договоримся, она не должна мешать делу. Хорошо?
— Не волнуйся. Не помешает, — раздраженно ответил Глеб.
Но парень не учел одного: яблочко от яблоньки недалеко падает. Развернулся и пошел на выход из кабинета. А потому не услышал, как отец тихо сказал:
— Не волнуйся, говоришь?
Взял мобильник, нашел нужный телефон и набрал.
***
Я зашла в свою квартиру. Когда-то я считала ее своим семейным гнездом. Когда-то я пыталась тут устроить уют. Когда-то я радовалась приобретению этой пусть не самой большой, но нашей квартирки. Когда-то, но не теперь. Прошла на кухню, уселась на табурет, пытаясь проанализировать, что же внутри меня изменилось по отношению хотя бы к этому дому? Что? Может, деньги и роскошь затмили разум и перевернули все во мне? Тут же горько усмехнулась, понимая, нет — это все он, он перевернул. Конечно, я осознаю, что богатство — это неотъемлемая часть Орлова, так же как резкость, самоуверенность и непримиримость. Но я вижу, что он готов уступать — нехотя, ему дается это тяжело, но Глеб готов наступить на горло собственным принципам.
Поднялась, прошла в комнату, переоделась и по привычке занялась уборкой. Так как жила одна уже неделю, то и убирать-то особо было нечего. Мне надо было занять себя до вечера, до его появления, и я быстро нашла и пыль, и мусор на полу, и еще добрую тройку дел. Лишь бы не потянуться к аппарату и не набрать его, или не написать плаксивое сообщение. А сделать хотелось и то, и другое и, причем, одновременно.
Прошло больше недели, как уехали Слава с Катей, а, кажется, минула эпоха. Еще немного и они вернутся. Я безумно соскучилась по своему Катенку. Но я понимала, что в связи с нынешней пока непонятной ситуацией, дочке лучше недолго пожить у бабушки в деревне.
Я сняла трубку и набрала маму. Минут пятнадцать пообщались о делах насущных, а потом я рассказала про новую работу, и попросила, чтобы Катюня побыла немного у нее, а как все войдет в свою колею, я ее заберу. Знаю, что обманывать нехорошо, но я ведь, действительно, собиралась найти новую работу. Мама обрадовалась и ответила согласием. Надо почаще навещать маму, она скучает по нам, одиноко ей, — отметила для себя. На вопрос, что делает Слава, родительница отмахнулась.
— Ой, Поль, да как всегда. Лежит вон. Что ему еще делать?
— Мам, так ты проси его помочь, он же не знает, что нужно, — по привычке попыталась я заступиться за мужа.
— Да, ладно уж, разберемся, доченька. Не переживай только. А насчет Катюни ты меня обрадовала. Ты этому, своему, не говорила? — пренебрежительно спросила мама. У нее всегда был такой тон, когда речь заходила о моем супруге. Интересно, а какой бы из Глеба супруг получился? Помогал бы он маме? Или нанял бы просто людей для этого дела? И каким бы тоном о нем говорила она? Тьфу, что за чушь в голову лезет, — отмахнулась я.
— Нет, не говорила, тебя пока решила спросить. Мало ли ты не сможешь.
— Насмешила. Можно подумать, у меня зимой дел много. Огорода-то нет.
— Мам, я как аванс получу, тебе вышлю.
— Не надо. Что я, внучку не прокормлю? Если твой дармоед уедет, то еды хватит, а то ни в коня корм. Поль, ты как его прокармливаешь?! Он же кастрюлями супы хлебает!
Я поняла, что надо закругляться. Минусы Славы — излюбленная тема мамы и ее она может перетирать часами.
— Мамуль, мне надо бежать! Катюня рядом? Дай мне ее на пару слов.
Поговорив немного с дочкой, я повесила трубку.
Так, теперь надо позвонить по поводу работы. У меня появилась идея попробовать устроиться в то самое агентство, для которого я оформляла зал по заказу Орлова — старшего. Мне очень понравился коллектив. А, вдруг, получится.