Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Что ж, — сказал Горлис. — На данный момент завещание, представленное Пархомием Михайловичем, следует считать последним, а значит, имеющим законную силу. Однако поскольку возник спор завещаний, мы еще должны будем провести дополнительную проверку. Ежели у вас есть возможность задержаться в Одессе на несколько дней, будьте любезны. Я ж обещаю, что в содействии с одесскими властями срочно займусь разрешением ситуации.
Меж тем входная дверь в гостиную после Пархомия Выжигина оставалась открытою. И ныне послышались приближающиеся шаги. Забавно, кто бы это мог быть? Неужто знаменитое дрымовское чутье взыграло и сюда спешит Афанасий?..
— Но также я должен еще раз, во избежание недоразумений, спросить присутствующих. Точно ли никто более не имеет других вариантов завещания упокоившегося Никанора Никифоровича?
Присутствующие меланхолично качали головами, показывая, что — нет.
А шаги были совсем уж близко. Перед входом в комнату они замедлились. И по тому, как печатался шаг, Горлис решил, что это точно частный пристав Дрымов пришел посмотреть, всё ли в порядке в подведомственной ему части города.
Но нет, это был не Афанасий Сосипатрович. В комнату вошел другой человек, во многом неуловимо похожий на пришедшего ранее Пархомия. Такой вид вообще имеют русские люди, пытающиеся заниматься разными делами в восточных губерниях на краю русской ойкумены.
— Имею! — сказал вошедший. — Я имею другой вариант завещания!
 
* * *
Фина расхохоталась, несколько театрально и слишком мелодично, но в целом довольно искренне. Просто после стольких лет работы в Опере она не умела смеяться иначе.
— Посмотреть ваш паспорт — позвольте, — сказал Горлис.
— Сделайте милость, — спокойно ответил вошедший.
Как и следовало ожидать, паспорт был выписан на имя Ипполита Михайловича Выжигина. И вписанные в него приметы совпадали с наличествующей внешностью.
Покамест Горлис осматривал паспорт, среди родственников раздались шепотки и кивки в сторону Пархомия Михайловича. Признает ли тот единоутробного брата, появившегося еще более неожиданно, чем он сам? Первый Выжигин и вправду вглядывался в лицо вошедшего, но, поскольку общаясь с душеприказчиком, тот стоял задом к нему, то разглядеть лицо не удавалось. И лишь когда Ипполит Михайлович повернулся к залу, брат Выжигин вскочил и медведеобразно направился к нему, роняя по дороге стулья.
— Ах, господи ты боже мой! Ип-по-ли-туш-ка! Ужель не узнаешь брата Пархомия?
— Пархоша! — воскликнул второй Выжигин столь прочувствованно, что люстры задрожали, а Фина слегка прикрыла уши, дабы не попортить слух. — Пар-хо-ша, где ж ты был годов-то столько? Всё не ехал?
— Да так всё, знаешь. То с калмыками торгую, то они к вам в Астрахань откочуют. То в ногайских кочевьях промышляю. То от горцев отбиваюсь… А как сам-то?!
— Так же точнехонько. То киргизцам накидаем по темечко. То они — нам. То соль варю. То икру белужью держу за зябры.
— О-о, так и мы в Кизляре ее майстрячим.
— Сказал тоже. Наша лучше будет!
— Нет, наша! Охолонь уж, братка.
Присутствующие доброжелательно взирали на препирательство братьев, давно не видевшихся. И кажется, даже немного завидовали такой интересной, насыщенной событиями жизни.
Горлис на общем фоне выглядел самым равнодушным и чувствовал себя бесконечно усталым. Его угнетала выявившаяся бессмысленность большой и долгой работы, проделанной им. Но нужно было брать себя в руки и продолжать руководить идущим процессом.
— Ипполит Михайлович, будьте любезны зачитайте вариант завещания, имеющийся у вас.
Только тут братья расцепились. При этом на лице Пархомия Михайловича проявилось вдруг тревожное выражение. Радость встречи с единоутробным — это одно. А завещание, возможно, урезающее твою долю, — совсем другое.
Когда второй Выжигин читал третье завещание, стало очевидным, что оно почти полностью совпадает с предыдущим, вплоть до картины «Цветочки», достающейся девице Серафине Фальяцци. Отличие было лишь одно: в роли главного выгодополучателя оказывался не Пархомий, а Ипполит Выжигин, причем с такой же формулировкой, в которой сменена была только география — «за храброе продвижение русского купечества на неспокойных землях Астраханской губернии».
Натан, первый пот которого уже высох, вспотел повторно и столь же обильно. Merde, он же позволил оглашать третье завещание, не посмотрев его дату. А вдруг оно составлено ранее второго и тогда силы не имеет. Руками, уже слегка дрожащими, Горлис взял лист с завещанием…
Ну что вам сказать, господа. Третье завещание было составлено не раньше второго. Однако и не позже. А в один с ним день! Причем в том же месте — городе Вознесенске и с двумя теми же свидетелями. Это было странно, скандально, необъяснимо!
Натан сказал об этом присутствующим и закрыл встречу. После чего отправился в банк, сдать завещания, и следом — к Дрымову.
    
Глава 10
  
Афанасий Сосипатрович был в своем кабинете в большом съезжем доме на пересечении Преображенской и Полицейской улиц. Выслушав взволнованный рассказ Горлиса, он сочувственно покачал головой:
— Да, господин Горлиж, гляжу, тебе сильно повезло с этой историей. Еще два домашних завещания и оба — в один день, с одними и теми же свидетелями?!
— Именно так.
— Как же это быть может? Загадка… Пока что вариантов два вижу. Либо эти братья Выжигины — аферисты, что-то перепутавшие. Либо наш глубокоуважаемый одесский негоциант Никанор Абросимов решил подшутить над тобой и твоею Финой.
— Сам об этом думаю. А пожалуй, что даже и не пошутить, но отомстить.
— И то верно. Храни нас, Господи, от мыслей мстительных, — сказал Дрымов и перекрестился на образа Святых Апостолов Иасона и Сосипатра.
Их тощие лица с бородами, сухие руки и босые ноги едва проглядывали сквозь многие слои серебряного оклада, наросшего на икону за последние годы.
— Афанасий, теперь надо бы выяснить, что там за люди — из Вознесенска, двое свидетелей, подписывавших второе и третье завещания.
— Надо бы. Покажи-ка бумаги.
— Смеешься что ли? Все три завещания лежат в отделении Коммерческого Банка.
— Ну да, да, конечно. Видишь ли, Горлиж, тут теперь такое дело… — Дрымов замялся. — У нас же нынче есть Корпус жандармов, руководимый Третьим отделением собственной, я бы сказал, Его Императорского Величества канцелярии.
— А разве такие вопросы входят в его круг?
— Входят! — ответил Дрымов отчасти с раздражением. — В круг интересов Третьего отделения входит всё, во что оно само захочет войти. Что касается надзора за правильным исполнением завещаний, то это прямо вписано в их устав жандармский. А в таких сомнительных историях, как твоя, это прямо вменяется им в обязанность.