Непобедимый. Жизнь и сражения Александра Суворова
4 октября войска совершили бросок на кочевья султана Мамбета, но тот уже скрылся в лесах, а войска наши после этого последнего усилия повернули назад. [511]
Были взяты трофеи, захвачено «в добычь множество скота, примерно по количеству рогатого до шести тысяч, овец до пятнадцати тысяч, что на них и поделено, и часть оставлена для казны» [512]. Взяты были и пленные от 600 до 700 человек, их также разделили между победителями, но «внушено г. войсковому атаману, что он записывать может годных в казаки» [513]. Наконец, достойна внимания оценка действий войск в этом сложном и кровавом деле:
«Храбрость, стремленной удар и неутомленность донского войска не могу довольно выхвалить перед Вашей Светлостию и Высочайшим троном, как и прочего Ее Императорского Величества подвизавшегося воинства. Сею славою Вашу Светлость всенижайше поздравляю» [514].
И действительно было с чем поздравлять: после этой кровавой сечи в урочище Кременчик в Прикубанье наступила тишина – и наступила надолго. Уцелевшие ногайцы присмирели, а племена Большого Кавказского хребта после такого предметного урока ощутили грозную силу русских войск. Сама того еще не осознавая, Россия вступила на дорогу колониальных войн и присоединений.
В далекой Северной Пальмире были весьма довольны и талантом, и рвением Суворова. Он был удостоен высокой награды, большой настольной золотой медали «на присоединение Крыма». Потемкин в письме от 5 ноября 1784 г. так сообщил об этом полководцу:
«Всемилостивейше пожалованную вам золотую медаль, из числа сделанных на присоединение к Российской империи полуострова Крымского, так как имевшему участие в том деле, сим имею честь препроводить к Вашему превосходительству…» [515]
Но это будет через тринадцать месяцев после побоища на берегах студеной Лабы. А пока что этот год надо было прожить.
Начинался 1784 год, как обычно, массой служебных дел и забот. Усмиренный край не отпускал от себя генерала: надо было следить за ремонтом укреплений, заботиться о прекращении болезней среди солдат, печься о пропитании мирных ногайцев. В середине февраля в крепость Св. Димитрия Ростовского [516] почта из Петербурга доставила важнейшую новость: 2 февраля государыня пожаловала Потемкина чином генерал-фельдмаршала и назначила президентом Военной коллегии. Суворов был искренне рад и не кривил душою, поздравляя своего патрона:
«Великой Императрицею увенчание высоких талантов Вашей Светлости новою степенью меня, Вам наипреданнейшего, в восторге моем ободряет паки принесть Вашей Светлости мое всенижайшее поздравление. Благоволи Боже, чтоб многолетие Вашей славы процветало во вселенной» [517].
Он просто прекрасно понимает, что упрочение положения Потемкина послужит и ему щитом от завистников и клеветников, которых становится все больше по мере роста его известности. С радостью, как отдых от трудной службы на беспокойной границе, принимает Суворов новое назначение – командование Владимирской дивизией. Сдав 10 апреля [518] Кубанский корпус новому командиру, он едет в Москву.
В Белокаменной оказался он 21 апреля, но вот какая странность: остановился он не в своем доме у Никитских ворот, а в особняке генерал-губернатора древней столицы графа З. Г. Чернышова. Почему? Ведь дома его ожидала Варвара Ивановна. В том-то было и дело. Она ждала ребенка, но герой наш теперь не ждал его. В бумагах человека, в те времена чрезвычайно известного, начальника потемкинской канцелярии, умнейшего и проницательнейшего В. С. Попова, сохранилась писанная по-французски помеченная 21 мая суворовская собственноручная записка:
«Мне наставил рога Сырохнев. Поверите ли?» [519]
Старая рана вскрылась вновь и более уже не заживала. Семья его развалилась вторично и окончательно. В истории этой много неясного. Приехав в Москву, Суворов подал прошение прямо в Святейший синод, обвинив супругу в недозволенной связи с секунд-майором И. Е. Сырохневым, автором истории похода Надир-шаха персидского против лезгин. В прошении оскорбленный супруг обещал представить «обличающее ее свидетельство». Но вместо этого умчался в Петербург.
Уже 29 мая был он на берегах Невы. О дальнейших событиях поведал уже знакомый нам И. Турчанинов в письме от 1 июня Потемкину:
«Александр Васильевич Суворов приехал сюда неожидаемо, желая представлен быть Государыне для принесения благодарности за орден [520]. И как здесь ни графа Валентина Платоновича [521], ни Безбородки не было, то он просил Александра Дмитриевича [522] о представлении его. Почему и приказано быть ему к столу. По выходе Государыни к столу по обычаю своему представился он двоекратным земным поклоном и, будучи весьма милостиво принят во время стола разговором, вышед из-за стола, повалился паки в ноги и откланялся. На другой день ездил в Гатчину и, зделав то же самое, уехал сегодня в ночь в Москву. Причину приезда своего объяснил так: видеть Матушку, поблагодарить за все милости и посмотреть дочь свою» [523].
Турчанинов поехал к Суворову, но оказалось, что генерал находится у преосвященного митрополита Гавриила, хорошо известного читателю по эпизоду примирения супругов в Астрахани в 1780 г. Турчанинов отправился к преосвященному:
«Будучи уже там, узнал, что прежнее бешенство в семейных делах его не токмо возобновилось, но и превзошло всякие меры. Володимерской дивизией он весьма доволен и благодарен. Впрочем, кроме семейных огорчений, ни о чем он не говорил и уехал довольный» [524].
Однако «довольство» продолжалось недолго. Так как никаких неопровержимых свидетельств измены Суворов не представил, то и Священный синод предложил ему начать дело о разводе в низшей церковно-судебной инстанции. Как видно, первоначальная ярость утихала, и он сообразил, что марать семейную честь бракоразводным разбирательством в подобного рода суде было бы негоже. Философски заключает он по этому поводу: