Непобедимый. Жизнь и сражения Александра Суворова
Сего армянина Никиту Яковлева принимаю смелость в высокое покровительство вашей светлости поручить» [439].
Мало этого, Суворов послал Яковлева в Петербург к Потемкину с докладом о наблюдениях, сделанных в Прикаспии во время поездки к Гедает-хану. Яковлев поступил на русскую военную службу, участвовал с Суворовым в кампании 1794 г. в Польше и был уже в чине премьер-майора рекомендован полководцем всесильному временщику князю П. А. Зубову в 1795 г. [440] Такое внимание нашего героя к своим самого простого происхождения помощникам говорит нам, что жизненный опыт научил его высоко ценить не «породу», а преданность служению, от кого бы она ни исходила.
Между тем напряженное ожидание начала похода измотало ему нервы, и Суворов 7 июля жалуется Турчанинову:
«Экспедиция не начинается. Флот готов. Жарам и комарам чуть за месяц» [441].
Проходит почти два месяца, а воз и ныне там. Бездействие порождает хандру:
«Спросите Вы, Милостивый Государь мой, чем я в бездействе упражняюсь? В грусти из моей кибитки исхожу на полеванье [442], но к уединению: отвес меня тревожит. Сей, сходный на Нат[альи] Ал[ександровн]ы [443] нрав, мрачится. Остатки волос седеют и с главы спадают. Читаю “Отче наш”.
Напоминая Вам, Милостивый мой друг, все прежнее, прибавлю: необходимо надлежало бы мне знать термин начала экспедиции… Сия есть не вредная делу откровенность, мне же весьма полезная» [444].
Это Суворов пишет Турчанинову уже 27 августа. О дочери вспомнил он тут не случайно, приписав ниже:
«Общая наша дочка была вчера именинница. Варюта проплакала. Изправилось было положение ее… Для сих обеих сжальтесь, не отлагайте!» [445]
Заметим, что стал он нежен с женой и в письме называет ее ласковым, домашним именем – Варюта. Снова мелькнул перед нами не воин, но любящий отец и муж. Кто знает: может быть, будь таких периодов бездействия в жизни его больше, стало бы крепче семейное счастье его?
Через полтора месяца после этого письма провалилась попытка вывезти Гедает-хана в Астрахань [446], уже ранее описанная. А там и осени пришел конец, равно как и надеждам на поход в Персию в столь утомительно протекшем 1780 г. В последние дни дух Суворова столь смутен, что жалуется он Турчанинову на крадущуюся за ним по пятам бедность, вызванную ревностным служением его:
«Один вояж из Мос[квы] сюда скушал за половину моих год[овы]х доходов. Обращенное во прах оставшее мое в Полт[аве] и учреждение здесь – стоило почти другую. Богатство мое состоит в жал[ованны]х брил[лианта]х и наделанных в С[анкт]-П[етербурге] мундирах да серебряных ложках, выписанных недавно из М[осквы]. Немедленно да постигнет меня Страшный Суд Божий, ежели лгу!» [447]
Страшный суд не постиг его, хотя финансовое положение было не столь уж трагично. Просто в том, что касалось доходов, он любил драматизировать. Сказывалась известного рода скуповатость – черта, унаследованная от покойного родителя.
Наступает новый год, а вопрос о персидской экспедиции не движется с мертвой точки. Наш герой в вынужденном своем безделье предается размышлениям о человеке и его судьбе, о желании и необходимости, о службе и о служении, о счастье и о необходимости всякому иметь… покровителя! Философствующий Суворов раскрывается перед нами в письме Турчанинову от 3 февраля (старый стиль) 1781 г.:
«Самоблюдение и самолюбие суть различны: первое повелено Богом, второе – в начале изпорчено гордостью. Тем мои мысленные противоречия освещаютца. Большая часть филозофов их мешают и сажают себя в бутылку среди общества, где их кормят миндалями. Великодушие связало нас с обществом теснее: мы его члены, должны ему себя жертвовать, устраивать к тому наши способности, но – почитать самоблюдение, дабы ему [448] долее полезными быть.
Самоблюдение часто не от нас самих зависит, но от тех, у коих мы в зависимости, и ежели те непрозрачны в свойствах, естеством каждому определенных [449], то часто, удручая наши способности по их своенравиям, целость их течения ослабляют, благоволие уменьшают, заключа душу в тесные пределы, – действия ее чинят унылыми, так самоблюдение наше сокращают, а цену платы нашего долга обществу безвозвратно похищают» [450].
Как тонко, оказывается, умеет рассуждать этот генерал, как верно противопоставляет он чувство собственного достоинства – самоблюдению, гордыню – самолюбию. Он прямо заявляет, что человек тесно связан с обществом, в осознании этих связей настоящий человек выбирает путь пожертвования себя обществу, и в этом кроется великодушие человеческое. Он тонко чувствует взаимную связь успеха порученного дела и внутренней свободы и самоуважения исполнителя.
Мы часто задаемся вопросом: «В чем природа военного гения Суворова?» Ниже, в этом же письме, он сам дает нам ответ. Наш герой остро чувствует диалектику жизненного процесса, а в военном искусстве этот процесс выражен особенно концентрированно. Следовательно, понимая диалектику жизни, наш полководец смело привносит этот метод и в свое профессиональное творчество:
«Нет правила без изъятия, нет вещества без недостатка» [451].
Именно такая точка зрения помогает ему, например, видеть печальные последствия системы Фридриха II, которых не видят те, кто абсолютизирует методы прусского короля. Он тонко замечает, к чему привело педантичное требование короля слепо соблюдать строевую формалистику:
«…таланты их [452] для общества зарыты – изключая случайный педантизм: например, Ферд[инанд] за то, что не шел перед полком пеший, удален; Фрид[рих] последний раз против соседей не имеет почти Ген[ералитет]а…» [453]