Ворчание из могилы
ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: Названия рассказов в тексте иногда опущены, поскольку в переписке часто использовались рабочие названия. Время от времени окончательное название рассказу давал сам автор, обычно же название изменял редактор перед отправкой рассказа в печать. Если приводить здесь все названия, которые сменил тот или иной рассказ, это могло бы только привести к путанице.
9 ноября 1941: Роберт Э. Хайнлайн – Джону В. Кэмпбеллу-мл.
Вот первые десять тысяч слов вещи, над которой сейчас бьюсь [ «Там, за гранью»]. Откровенно говоря, полное дерьмо. Но будь я проклят, если не смогу разродиться для Вас пригодным для печати материалом. Моя главная проблема в том, чтобы вставить в сюжет достаточное количество иллюстративного действия и не дать ему завязнуть в бесконечной болтовне. У меня целая кипа заметок для этой истории, в два раза больше, чем к любой другой вещи, которую я когда-либо делал. И это действительно интересные идеи – но я нахожу, что из них адски трудно извлечь сюжет.
Но я сделал этот кусок и продолжу делать примерно по две тысячи слов в день или больше. Пятнышки справа по краю листа – моя кровь, по капле на строку.
15 ноября 1941: Роберт Э. Хайнлайн – Джону В. Кэмпбеллу-мл.
Вот ещё кусок писанины [ «Там, за гранью»]. Я думаю, лучше будет показывать Вам это еженедельными порциями, потому что я ни в коем случае не уверен относительно их качества и хотел бы, чтобы Вы просматривали и комментировали их по мере того, как я их выдаю. Тогда, если у Вас появится какая-нибудь блестящая идея, я смогу тут же её использовать. Похоже, Вы лучшего мнения об этом сюжете, чем я. Мне кажется, чтобы приделать к нему хоть сколько-нибудь живую концовку, потребуется Deus Ex Machina [22], и в моём нынешнем бесплодном состоянии ума таким Deus можете быть избраны Вы.
2 декабря 1941: Роберт Э. Хайнлайн – Джону В. Кэмпбеллу-мл.
Думаю, не ошибусь, если предположу, что необходимые изменения и исправления могут подождать до моего приезда в Нью-Йорк. Большинство правок, если они вообще понадобятся, должны быть сделаны во второй части. Кажется, мне удалось полностью избежать разных табу. Сравните эту историю [ «Там, за гранью»] с любым выпуском «Ladies’ Home Journal» – мой рассказ намного более скромен, чем материалы, которые сейчас печатают в наших журналах. Я помню рассказ в «National Magazine», который издаёт «Street & Smith», в котором герой моет спину героине – оба нагишом. У себя я даже не намекаю, что половые сношения были древней человеческой традицией, и Вы можете обыскать сюжет от начала до конца, но не найдёте ни одной ссылки на анатомические детали.
Я действительно вставил сцену о телепатии с нерождённым ребёнком – как Вы предлагали. Но я убрал со сцены его мать. Не думаю, что в этой вещи есть какие-то нескромные намёки. Много сцен типа «мальчик встречается с девочкой», кое-кто будет и против них возражать, но, чёрт возьми, они должны присутствовать – чтобы история была вообще хоть как-то похожа на реальную жизнь!
8 декабря 1941: Джон В. Кэмпбелл-мл. – Роберту Э. Хайнлайну
Менее всего я хотел, чтобы Вы думали, что речь идёт о чем-то безотлагательном.
Возможно, Ваш эквивалент – указатель на Вашей личной эмоциональной шкале – «жажда», больше подходит по смыслу, чем «нужда». Лучше всего ситуацию сформулировать таким образом: я нуждаюсь – в смысле, «должен иметь бесперебойно» – во всяких невероятных историях. Я нуждаюсь в рукописях. Я жажду всяких невероятных историй от Вас; я страстно жажду рукописей того качества, которое Вы производите.
(Любопытно – мы оба обладаем словарным запасом, возможно, в 300 000 слов и весьма неплохо способны различать оттенки их значений. И при всём при этом у меня не получается достаточно адекватно выразить точный оттенок и интенсивность значения одной элементарной мысли: «я хочу, чтобы Вы писали рассказы для «Astounding».)
Но на будущее. Я не знаю, что Вы будете делать. Я понятия не имею, насколько Вы будете загружены работой. Я не знаю, сможете ли Вы когда-либо писать рассказы в качестве релаксации. (Я могу: это так же весело, как чтение чужих работ.)
9 декабря 1941: Роберт Э. Хайнлайн – Джону В. Кэмпбеллу-мл.
Впервые за сорок восемь часов я смог оторваться от радио достаточно надолго, чтобы думать о написании писем. Естественно, сейчас всё наше внимание сосредоточено только на одном. Мы всё ещё привыкаем к радикальным переменам, но наш боевой дух, как и у всех, чрезвычайно высок, о чём я счастлив сообщить. Лично мне эта ситуация, по сути, трагическая, помогла в решении моих собственных эмоциональных проблем. В последние полтора года я разрывался между двумя противоположными точками зрения – с одной стороны, желанием как можно дольше беречь мои собственные маленькие земные блага, мой собственный уютный домик с неизменной компанией в лице моей жены, товарищеские отношения с друзьями и, с другой стороны, желанием добровольно вернуться на службу. Теперь всё завершилось, я доброволец и таким образом сдал мою совесть (как хороший католик) на хранение другим.
Вопрос для меня стоял весьма остро. За последние восемнадцать месяцев мне часто было весело, и я часто занимался очень интересными вещами, но я не был счастлив. Днём и ночью меня грызли сомнения относительно курса, которым я следовал. Я чувствовал, что было кое-что, что я должен был сделать. Я пытался (без особого успеха) рассуждать логически, напоминая себе, что Флот знает, где я нахожусь, знает мои способности и имеет законное право обратиться ко мне, если они захотят меня призвать. Но при этом я всё равно чувствовал себя подлецом. Эта страна была очень добра ко мне, и налогоплательщики поддерживали меня многие годы. Шестнадцать лет назад, когда меня привели к присяге, я знал, что моя служба и – в случае необходимости – моя жизнь будут отданы этой стране. Ни доводы рассудка, ни увещевания моих друзей не могли поколебать моей личной веры в то, что сейчас я не должен попусту тратить время.
Я зарегистрировался в комендатуре, как только услышал, что Пёрл-Харбор был атакован. После этого я телефонировал [23] Вам. На следующий день (вчера) я представился в Сан-Педро [24] и попросил провести медицинский осмотр. Я – старая кляча в том, что касается многих мелких нюансов – полдюжины мелких хронических заболеваний, все они обнаруживаются сразу же при физическом обследовании, но я был готов их обсуждать и оспаривать. Однако меня забраковали только по двум показателям, совершенно банальным – потому что я старый лёгочный больной и потому что я близорук вне пределов, позволенных даже для штабного персонала. У них не было иного выбора, кроме как отклонить меня в то время. Но у меня стопроцентное зрение с коррекцией, и я полностью излечен от туберкулёза, вероятно, я более нормален в этом отношении, чем значительный процент служащих, которые не подозревают, что у них он есть. Конечно, в моих лёгких есть шрамы, но что с этих шрамов?