Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи
Первоначальный замысел провести антивоенный конгресс в Женеве осуществить не удалось из-за несогласия швейцарских властей. Тогда Гельмут предложил Амстердам. Зная страну и город, он был уверен, что проблем с разрешением не будет. Так и произошло. Согласовали сроки конгресса, 27–29 августа, и Димитров отправился в большую поездку по Европе.
Первая мировая война и послевоенный кризис вызвали настоящий переворот в умах европейцев. У одних обострилось желание реванша, другие осознали, что XX век породил новый тип войн, которые несут массовую гибель людей военных и гражданских, разорение хозяйства, крушение моральных устоев и деградацию культуры. Названия четырёх самых знаменитых романов о той войне свидетельствуют, что она воспринималась современниками отнюдь не в героическом, а в трагическом свете. Это «Огонь» Анри Барбюса, «Смерть героя» Ричарда Олдингтона, «Прощай, оружие!» Эрнеста Хемингуэя и «На Западном фронте без перемен» Эриха Ремарка.
Димитров отсутствовал в Берлине почти три недели, посетив за это время Прагу, Вену, Париж, Брюссель и Амстердам. Инициатива коммунистов (разумеется, не афишируемая) нашла отклик у европейских интеллектуалов. Стефан Цвейг, Зденек Неедлы, Анри Барбюс, Ромен Роллан, Франц Мазерель и другие известные люди поддержали созыв антивоенного конгресса. В конгрессе собирался принять участие Максим Горький. Имя и авторитет всемирно известного писателя помогали Димитрову заручиться согласием собеседников не только поддержать конгресс, но и участвовать в координационном органе будущего движения в защиту мира и культуры. Ромен Роллан опубликовал призыв ко всем людям доброй воли, «к какой бы точке социального горизонта они ни относились», — воспрепятствовать приготовлению к новой войне.
Вернувшись из поездки, Димитров первым делом проверил, на месте ли папка с бумагами и фотокарточка Любы, — всё это он спрятал в книжном шкафу. Папка была нетронута. В пришедшем без него письме Коларова не было ничего нового о Любе — только слова сочувствия. «Эта боль со мной всегда, страшная, неистовая боль! — написал Георгий в ответном письме. — Я оставил в Химках часть своего сердца, своей души — и какую часть! Ты меня поймёшь, Васил. Всё, что ты сможешь сделать для облегчения участи самого прекрасного человека, встреченного мной на жизненном пути, будет сделано лично для меня».
Утром 20 июля позвонила Мариане и условными фразами сообщила, что встреча Гельмута с Магнусом состоится, как договаривались. Мариане, технический секретарь и переводчица ВЕБ, звонила по утрам, если надо было подтвердить намеченные встречи и совещания.
Накануне канцлер Германии фон Папен отстранил от власти социал-демократическое правительство Пруссии, обвинив его в слабой борьбе с коммунистами, и объявил в стране чрезвычайное положение. Соблюдая строже, чем обычно, меры предосторожности, Гельмут приехал в Темпельхоф, где в доме по улице Церингеркорсо, 5, снималась мансарда для ВЕБ. Он застал там Магнуса и Франца. На столе лежал экстренный выпуск газеты «Роте фане» с призывом ЦК КПГ ответить на переворот всеобщей забастовкой. Коммунисты предлагали социал-демократам и профсоюзам совместно начать кампанию «Антифашистское действие».
Димитров попросил устроить ему встречу с Тельманом. Магнус и Франц ушли, а сам он, преодолевая расслабляющую духоту, принялся строчить информацию в ИККИ. Закончив работу, попросил Мариане напечатать текст. Девушка положила листки на стол и вынула из своей сумки какой-то пакет: «Это вам, товарищ Гельмут». Димитров развернул вощёную бумагу и увидел кусок брынзы, пряно пахнущий овечьим молоком. «Что это?» — спросил с наигранным удивлением. В улыбке Мариане читалось торжество: «Брынза из болгарского магазина, он тут недалеко». Оказалось, что молодая помощница всё-таки расшифровала подлинную национальность Гельмута.
В отношениях Димитрова с двадцатипятилетней Маргарете Кайльзон присутствовал элемент невинной игры. Девушку, привыкшую к естественному «ты» и бесхитростной простоте нравов первых ячеек германского комсомола, смущали учтивость и подчёркнутая вежливость товарища Гельмута, обычные знаки внимания казались ей буржуазным пережитком. Димитров отмечал скованность Грете, когда подавал ей пальто или усаживал за столик в кафе, но продолжал вести себя с ней, как с настоящей дамой — в целях воспитания. Однажды, глядя на неё, вдруг подумал, что у него могла быть такая же взрослая и вполне самостоятельная дочь. Или сын. Или сын и дочь. И от этой мысли сделалось грустно.
В тот день, 20 июля, лидеры германской социал-демократии, объединения профсоюзов и вооружённой организации СДПГ обсуждали, надо ли протестовать против действий правительства или смириться, чтобы не поставить под угрозу выборы 31 июля. Предпочли второе. «Двадцатое июля положило конец тому выродившемуся социал-демократическому господству в Германии, которое представляло собой не что иное, как полицейский социализм», — писал немецкий журналист Конрад Гейден в хронике «История германского фашизма», изданной в СССР в 1936 году.
Вечером того же дня Франц привёл Гельмута на конспиративную квартиру, где его ожидал Тедди — Эрнст Тельман. Вместе с ним был Лауэр — сотрудник ВЕБ Жак Дюкло.
«Я вновь мысленно вижу нас троих, словно это было вчера, — пишет в своих мемуарах Дюкло, ставший впоследствии крупным деятелем Французской компартии. — Димитрова с блестящими проницательными глазами, который говорил Тельману о своём беспокойстве в связи с операцией фон Папена. И Тельмана, задумчивого, озабоченного, который слушал объяснения Димитрова и время от времени кивком головы выражал согласие с его опасениями…
Мне и сейчас ещё слышится, как Димитров спрашивает у Эрнста Тельмана о возможности проведения забастовки против правительства фон Папена и как Эрнст Тельман объясняет, почему трудно, быть может, даже невозможно организовать такую забастовку…
В тех условиях, когда социал-демократы высказались против забастовки, а позиции компартии в профсоюзах были довольно слабыми и её организаций на предприятиях было сравнительно мало (многие коммунисты являлись безработными), КПГ не могла в одиночку выдвинуть лозунг забастовки, так как трудящиеся массы её не поддержали бы».
Выступая на пленуме ЦК КПГ вскоре после переворота, Тельман самокритично отметил ошибки коммунистов в отношении социал-демократических рабочих. Вальтер Ульбрихт также считал необходимым отказаться от риторики и перейти к практическим шагам в направлении единого фронта. Это дало повод Димитрову в сообщении, направленном в ИККИ, снова поднять больную тему: «На основании того, что я сам видел и наблюдал, для меня бесспорно, что Т. и идущие с ним ответственные товарищи должны получить полную политическую поддержку».
Увы, то был глас вопиющего в пустыне.
По итогам состоявшихся 31 июля выборов в рейхстаг партия Гитлера получила 230 мест из 607, то есть почти 40 процентов.
В Амстердамском конгрессе участвовало около двух тысяч представителей различных партий и беспартийных делегатов из тридцати стран мира. Лично или заочно конгресс приветствовали Ромен Роллан, Альберт Эйнштейн, Теодор Драйзер, Генрих Манн, Стефан Цвейг, Мартин Андерсен-Нексё, Эрнест Хемингуэй, Бернард Шоу, Карел Чапек, Рабиндранат Тагор. Созвездию имен, прозвучавших под крышей выставочного зала «Райгенбоу», мог бы позавидовать самый фешенебельный салон. И каждое утро в небольшой комнате за сценой появлялся пятидесятилетний мужчина в круглых очках. Его не было в числе ораторов, а имя даже не упоминалось среди участников конгресса, о ходе которого он мог судить по ежедневным совещаниям с коммунистической фракцией да по доносившимся в комнатку аплодисментам. Однако во многом благодаря именно его усилиям и умелой тактике конгресс прошёл успешно. Люди, исповедующие разные политические взгляды, смогли найти общий язык. На конгрессе был образован первый в истории постоянный орган антивоенного движения — Всемирный комитет борьбы против империалистической войны (будущий Всемирный Совет мира). В конце года Димитров дважды ездил в Париж, чтобы обсудить с членами комитета планы проведения следующих крупных акций, направленных против военной угрозы.