Машина лорда Келвина
Стоит приглядеться к Лэнгдону Сент-Иву повнимательнее — в «Машине лорда Келвина» он не столько двигает науку вперед, сколько старается уберечь старушку-Землю и род людской от последствий безрассудных экспериментов начисто лишенных человечности ученых. Критическое отношение к прогрессу — тоже очень викторианская идея. Надо заметить, два следующих века, XX и XXI, сильно спутали нам карты: сегодня в науке добро и зло уже не встречаются в таком чистом виде, как в эпоху доктора Джекилла и мистера Хайда. Побратавшись с политикой и коммерцией, наука вышла за границы морали; порой может показаться, теперь один лишь стимпанк способен напомнить нам о том, что некогда дело обстояло иначе.
3За пару дней до того, как я сел за это послесловие, мне на глаза попалась книга Питера Рэйби «Светлый рай» о викторианских ученых-путешественниках. Бегло ее пролистав, я к своему удивлению обнаружил рисунок, почти идентичный обложке самого первого издания «Гомункула»: двое мужчин с интересом разглядывают колбу, внутри которой помещается крошечный человечек. В романе Блэйлока это, конечно, Нарбондо и Пьюл, действующие, кстати сказать, и в «Машине лорда Келвина» (стоит заметить, что внешне эти двое немного похожи на самого Блэйлока и его друга Тима Пауэрса). Что до «Светлого рая», в нем воспроизводится иллюстрация Линли Сэмбурна к сказке «Дети воды» писателя и проповедника Чарльза Кингсли. Двое мужчин здесь — биологи Ричард Оуэн и Томас Гексли. Что же они делают в сказке? Ситуация типично викторианская: «Дети воды» — проповедь дарвинизма в сказочной форме, причем Оуэн страстно критиковал теорию эволюции, а Гексли рьяно ее защищал.
Таковы были эти странные викторианцы: наука для них была неотделима от литературы, литература — от морали, мораль — от истории, а все вместе — от рассуждений о предназначении человека в масштабах Вселенной, от философии. Худшие из тогдашних ученых походили на Нарбондо, лучшие — на Сент-Ива, но и тех и других объединяли поистине глобальные идеи. Сегодня ничего подобного не встретишь: всеобъемлющее распалось на мириады узкоспециализированных теорий, частных гипотез и прикладных задач. В чистом виде ощутить восторг и ужас эпохи, на протяжении которой великие идеи еще принимались всерьез, можно только при чтении стимпанка. Не в этом ли и кроется секрет его популярности? Нам попросту не хватает лучшего, что породила эпоха королевы Виктории: ощущения чуда, масштаба, абсолютной системы координат.
Так вперед, к новому викторианству?..