Отель «Ирис»

– Продолжать свои изыскания в исследовательском центре.
Племянник потянулся было к своему кулону, но внезапно остановился.
– Не беспокойся. Ешь спокойно. Если захочешь что-то написать, то у тебя будут заняты обе руки. Мы же можем продолжать есть, даже когда разговариваем, – наставительно произнес дядя, подразумевая, что только он один имеет право разговаривать за столом.
Когда я смотрела на расставленные по столу тарелки, то никак не могла представить, что это предназначено для еды. Я задавала себе вопрос: а не является ли все это просто особым украшением дома, подобно гибискусу и музыке Шопена?
Твердой пищи не было совершенно. Все оказалось наполовину жидким, как каша в горшочках для младенцев. Еда была такой консистенции, что ее можно было есть только ложкой. Поэтому на столе не было ни вилок, ни ножей. А зачем?
Однако все блюда были красивого цвета: начиная с ярко-зеленого в салатнице, напоминающего на вкус что-то среднее между шпинатом и сливочным маслом. Ярко-алое блюдо в суповой тарелке. Я сразу поняла, что это томатный суп, но из-за добавленных в него острых специй он имел необычный вкус. Самое большое блюдо было наполнено чем-то желтым. Казалось, что туда влили краску для написания объявлений, и вначале я не решалась попробовать. Когда я опустила туда ложку, то образовалась воронка, через которую начал выходить тепловатый пар. Я даже представить не могла, каким образом можно добиться такого желтого цвета. Блюдо имело запах смоченных дождем гниющих листьев или выброшенных на морское побережье и высохших водорослей.
– А что это значит – готический? – попыталась я задать племяннику вопрос, на который он сам не сможет ответить.
– Попроси его потом, чтобы он показал тебе свои открытки. Еще у него есть рисунки готических зданий, которые он делал во время путешествий. У этого юноши талант к рисованию. И сюда он приехал для того, чтобы порисовать в спокойной обстановке.
Переводчик внезапно замолчал.
Его племянник не выражал видимого недовольства и непрерывно подносил ложку ко рту. И это странное блюдо он тоже ел как нечто привычное. Хотя речь шла о нем, он не кивал и не улыбался. Время от времени его кулон ударялся о стол, издавая слабый звук. Среди всех имевшихся на столе предметов только стаканы с водой выглядели совершенно естественно. Я попросила еще воды. Переводчик взял кувшинчик и налил мне из него. Концерт внезапно прервался, и я подумала, что он закончился, однако музыка зазвучала снова, но уже в другой тональности.
– Тебе это нравится? – спросил переводчик.
– Да, – согласно кивнула я. А затем поспешно добавила: – Удивительное блюдо.
– Вчера я сделал закупки на рынке, начал готовить еду с вечера и долго возился. Такие дни у меня бывают редко, – самодовольно сказал он.
– Вы всегда едите такое, я имею в виду, измельченную пишу, лишенную всякой формы?
– Да… когда у меня гостит племянник.
Они обменялись взглядами, понятными только им одним.
Я никак не могла привыкнуть к тому, что между мной и переводчиком втискивается кто-то третий, и не хотела смириться с тем, что он беседует с кем-то, кроме меня, обменивается с племянником взглядами. У меня возникло такое ощущение, что меня посадили на несбалансированное колесо обозрения. Меня больше тревожил внезапно появившийся между нами племянник, чем странная невкусная пища.
Я, неподвижно, затаив дыхание, сидела в кабинке колеса обозрения. В углу напротив племянник погрузился в молчание. Счастлив был только находившийся между нами переводчик. И чем сильнее он выражал свою радость, тем больше раскачивалось колесо обозрения.
– Изредка мы ходим в ресторан. Но мальчик может заказать только суп и тушеные овощи. Поэтому я разрываюсь на части, чтобы заставить его поесть. Как только я получаю письмо, оповещающее о его прибытии, так сразу достаю с верхней полки на кухне миксер.
– Почему?
– У него нет языка.
Переводчик позвенел кубиками льда в своем стакане. Племянник отодвинул в сторону пустую тарелку и придвинул к себе тарелку с блюдом, которое еще не пробовал. Я подсчитывала число капель, упавших с моей ложки, чтобы лучше понять смысл только что услышанного.
 
– Когда он был ребенком, у него образовалась на языке злокачественная опухоль, и язык пришлось удалить.
– А такое разве бывает?
– Да. К сожалению, такая болезнь существует.
На этом беседа про язык закончилась.
Стараясь, чтобы они оба ничего не заметили, я тайком поглядывала на рот племянника. Внешне он ничуть не изменился. Губы у юноши были красивой формы, а пища с ложки спокойно исчезала в его горле.
А у меня самой-то есть язык? Безо всяких на то причин я вдруг забеспокоилась и стала зажимать кончик языка между зубами.
Переводчик болтал без умолку. В основном он вспоминал разные эпизоды из жизни своего племянника: начиная с младенчества и по нынешнее время. Он очень гордился небывалыми успехами юноши и строил планы на будущее. Рассказывал, что мальчик родился почти мертвым, потому что пуповина перекрутилась вокруг его шеи. Рассказывал, как он в детстве выступал на сцене с рекламой порошкового молока. История о том, как его племянник спас тонущего в реке котенка, попала даже в газеты. Затем переводчик вспомнил, как мальчик потерялся в большом универмаге. Истории сыпались из него одна за другой, как паучки, вылупляющиеся из яиц. Каждая история разветвлялась до бесконечности за счет собственных воспоминаний и экскурсов в политику.
Но его покойная жена, странным образом задушенная шарфом, нигде не всплывала. Несмотря на все призывы, она лежала где-то глубоко на дне бездны молчания.
Я почти ничего не слышала. Я только делала вид, что это мне интересно, хотя на самом деле я уже была сыта по уши. Племянник все время сохранял такую невозмутимость, что я даже подумала: а не удалили ли ему заодно и барабанные перепонки?
Свои истории переводчик адресовал не только нам. Он просто обращался к комочку в пустоте, наблюдая, как продолжают вылупляться из яиц паучки. Казалось, что он не сможет остановиться, пока они все не вылупятся.
Я отложила ложку, съев не менее половины того, что мне было подано. Мне не хотелось разочаровывать хозяина, но у меня начала болеть грудь. Я настолько вспотела, что юбка прилипала к бедрам.
«Ах, снова он начинает утрачивать форму», – подумала я. Казалось, что мозг переводчика, его внутренние органы, кости и жир вот-вот разлетятся в разные стороны. Неужели племянник не знает, каким способом можно привести его в чувство?
Когда я очнулась, мужчина больше не раскрывал рта: последний паучок наконец-то вылупился. Наклонив тарелку, хозяин усиленно пытался вылизать оттуда коричневую пасту из креветочного фарша. Его ложка постукивала по дну тарелки. Концерт закончился, и раздались нескончаемые аплодисменты.
– Вы совсем не похожи друг на друга, – сказала я, надеясь, что он возобновит разговор и скажет хоть что-нибудь о своей жене.
Однако переводчик ничего не произнес. Хотя у меня просились на язык многие вопросы, я сосредоточилась на том, чтобы все подчистить и не оставить на тарелке никакой еды. «Это потому, что у нас нет кровного родства», – не произнеся ни слова, быстро написал племянник на листочке, выложенном на заставленный посудой стол. Переводчик вел себя мирно.
«Жена дяди – старшая сестра моей матери, – с легким скрипом написал юноша на листочке, лежавшем поверх скатерти. – Надеюсь, вам известно, что его жена умерла?»
Племянник оторвал новый листочек бумаги и достал короткую ручку, писать которой было трудно.
Все это время я не спускала глаз с переводчика, наблюдая, не отреагирует ли он как-то на замечание племянника.
 
– Не пора ли нам перейти к десерту? – спросил хозяин. – В холодильнике есть хорошо охлажденные персиковый шербет и банановый мусс. Только надо немного расчистить стол. Ты не поможешь мне? – Племянник убрал недописанный листок в шкатулку и начал прибирать со стола. Словно с самого начала роли были распределены, и они уже хорошо знали, что и как нужно делать. Для достижения взаимопонимания им было достаточно взгляда или движения пальцев. Я же ничего не делала.