Девушка из его прошлого
– Как ты думаешь, о чем подумал Джонатан, когда увидел тебя в магазине?
Тина знает, как трудно мне понять, о чем думают другие люди, поэтому ее вопрос меня не удивляет. За десять лет, что мы с Джонатаном не виделись, я снова и снова прокручивала в голове последние недели наших отношений и его прощальное сообщение, которое он оставил на моем автоответчике.
Тина помогла мне взглянуть на эти события глазами Джонатана, и от того, что я осознала, мне стало стыдно.
– Он не выглядел обиженным или рассерженным, – говорю я, хотя на самом деле это не было ответом на вопрос.
Тина знает все, что нужно знать об этой ситуации, и она, вероятно, могла бы сама рассказать мне, о чем думал Джонатан. Она просто хочет услышать мое мнение. На наших сеансах мне больше всего нравится, что я сама определяю, хочу я продолжить обсуждение или нет, поэтому Тина не будет настаивать. Во всяком случае, слишком сильно.
– А как он выглядел?
– Нормально, мне кажется. Джонатан улыбнулся, когда я рассказала ему о библиотеке. Он собрался уходить, но я спросила, можем ли мы сходить куда-нибудь, и он дал мне свой номер.
– У тебя немалый прогресс, Анника. Ты должна гордиться собой.
– Он, наверное, думает, что я не позвоню.
– А ты позвонишь?
Хотя я с тревогой представляю себе путь, который мне предстоит пройти, твердо отвечаю:
– Да.
Я всматриваюсь в лицо Тины, и, хотя я не могу быть уверена наверняка, думаю, она мной довольна.
3. Анника
Иллинойсский университет в Урбане-Шампейне
1991
В колледже, если кто-то хотел найти меня, искать стоило только в трех местах: в ветеринарной клинике для диких животных, в библиотеке или в помещении студенческого союза, где проходили встречи шахматного клуба.
Учитывая, сколько времени я проводила, работая волонтером в клинике, можно подумать, что я стремилась к карьере ветеринара. Животные входили в маленький список того, что приносит мне чрезвычайное счастье. Особенно те, что нуждались в моем внимании и заботе. Другие волонтеры могли бы предположить, что животные спасают меня от одиночества и изоляции, которые окружали меня в годы учебы в колледже, но мало кто поймет, что я просто предпочитаю общество животных обществу людей. Их трогательные взгляды, когда они проникались ко мне доверием, поддерживали меня больше, чем любое общение с людьми.
Если и было что-то, что я любила почти так же сильно, как животных, так это книги. Чтение переносило меня в экзотические места, в увлекательные исторические периоды и миры, которые сильно отличались от моего собственного. Однажды, декабрьским снежным днем, когда мне было восемь лет, моя обезумевшая от беспокойства мать нашла меня в домике на дереве, где я с упоением читала мою любимую книгу Лоры Инголс Уайлдер, ту, в которой папа попал в снежную бурю и ел леденцы, которые вез домой на Рождество для Лоры и Мэри. Мама искала меня уже полчаса и так долго звала по имени, что сорвала голос. Она, казалось, не могла понять, что я просто играю роль Лауры, которая ждала в хижине, хотя я неоднократно объясняла ей. Сидеть в холодном домике на дереве показалось мне вполне разумным. Когда я обнаружила, что могу сделать карьеру, которая позволит мне проводить дни в библиотеке, в окружении книг, то испытала глубочайшую радость.
До тех пор пока (мне тогда исполнилось семь) отец не научил меня играть в шахматы, я ничего не умела делать хорошо. Я не преуспевала в спорте, в школе получала то пятерки, то двойки – в зависимости от предмета и того, насколько он меня интересовал. Мучительная застенчивость мешала мне участвовать в школьных спектаклях или других внеклассных мероприятиях. Но шахматы, как и книги, заполняли пустоту в моей жизни. Хотя мне потребовалось много времени, чтобы это понять, я знаю, что мой мозг работает не так, как у других людей. Я мыслю категориями черного и белого. Но не абстрактного, а конкретного. Игра в шахматы с ее стратегиями и правилами соответствовала моему мышлению. Животные и книги поддерживали меня, но шахматы давали возможность быть частью чего-то большего.
Когда я играла, то почти вписывалась в мир нормальных людей.
Шахматный клуб «Иллийни» собирался в помещении фуд-корта студенческого союза по воскресеньям с 6:00 до 8:00 вечера. В начале семестра, когда участники еще не увязли по уши в домашних заданиях и не были заняты подготовкой к экзаменам, приходило под тридцать человек. К тому времени, когда приближался конец семестра, наши ряды редели и набиралось в лучшем случае человек десять. Воскресные заседания шахматного клуба были неформальными и состояли в основном из дружеских партий и общения. Встречи шахматной команды – для членов, которые хотели участвовать в турнирах, – проводились по вечерам в среду и были посвящены тренировочным матчам, решению шахматных головоломок и анализу известных шахматных партий. Хотя я обладала необходимыми навыками и предпочла бы более формальную структуру встреч шахматной команды, у меня не было никакого желания соревноваться.
Джонатан начал посещать воскресные занятия, когда я училась на последнем курсе. В то время как остальные члены клуба болтали друг с другом, я ежилась на своем месте, готовясь к игре. Едва сев, я сразу скинула туфли и прижала ступни босых ног к прохладному гладкому полу. Это было чертовски приятно, хотя я никому и никогда не смогла бы объяснить почему. Я смотрела, как Джонатан приветствует Эрика, президента нашего клуба, который улыбнулся и пожал ему руку. Через несколько минут Эрик призвал собравшихся обратить на него внимание, повысив голос, чтобы перекричать всех:
– Всем здравствуйте. Новые члены клуба, пожалуйста, представьтесь. После идем есть пиццу в «Уно» со всеми желающими.
Потом Эрик повернулся к Джонатану и указал на меня. Это наполнило меня ужасом, и я застыла.
Я почти всегда играла с Эриком по двум причинам. Во-первых, мы вступили в шахматный клуб в один и тот же день, когда учились на первом курсе, и поскольку мы оба были новенькими, показалось разумным первую партию сыграть друг с другом. Во-вторых, никто больше не хотел со мной играть. Если мы с Эриком быстро заканчивали игру, он уходил играть с кем-нибудь другим, а я шла домой. Мне нравилось играть с ним. Эрик был добр, но это никогда не мешало ему играть в полную силу. Если я его побеждала, то знала, что заслужила победу, потому что он не щадил меня. Но теперь, когда Эрик был избран президентом и часть вечера проводил, отвечая на вопросы или выполняя другие административные функции, у него не всегда находилась возможность играть со мной.
У меня свело желудок, когда Джонатан подошел ко мне, и я старалась успокоиться, щелкая пальцами под столом, как будто пыталась стряхнуть с кончиков что-то неприятное. Когда я была маленькая, то в таких ситуациях раскачивалась и напевала, но, став старше, научилась другим, более скрытным способам успокоиться. Когда Джонатан сел напротив, я кивнула в знак приветствия.
– Эрик подумал, что сегодня мы могли бы стать партнерами. Я Джонатан Хоффман.
У него были квадратный подбородок и ярко-голубые глаза. Короткие темные волосы выглядели блестящими, и я задалась вопросом, будут ли они мягкими и шелковистыми на ощупь. От Джонатана слегка пахло хлоркой, и хотя я ненавидела большинство запахов, этот почему-то меня не беспокоил.
– Анника Роуз, – сказала я едва слышным шепотом.
– Моника?
Я отрицательно покачала головой.
– Без «м».
Неразбериха вокруг моего имени сопровождала меня всю жизнь. В седьмом классе одна особо мерзкая девчонка по имени Мария толкнула меня головой в шкафчик. «Дурацкое имя для дуры», – прошипела она, а я в слезах убежала в кабинет медсестры.
– Анника, – произнес Джонатан, словно пробуя его на вкус. – Круто. Давай играть.
Мы с Эриком играли белыми поочередно и тем самым по очереди пользовались небольшим преимуществом, которое они давали, и если бы мы играли вместе в тот вечер, то была бы его очередь. Поэтому теперь, когда я неожиданно оказалась в паре с Джонатаном, фигуры перед ним были белыми, и первый ход сделал он.