Джоби

Уэстон тронул рукой макушку сына.
— Да нет, если толком разобраться, то, пожалуй, не в них. — Он легонько отстранил Джоби от себя. — Ну, будет реветь. Или ты хочешь маме показаться на глаза в таком виде? — Он вытащил из кармана брюк большой носовой платок и сунул его Джоби. — На-ка вот, утрись.
Через минуту они шагали рядом к лазу в живой изгороди, и Уэстон обратил внимание, что Джоби хромает.
— Что у тебя с ногой?
— Ботинок трет. Жуть как больно.
— До дому-то дотянешь, как ты чувствуешь?
— Навряд ли. Там уже стерто чуть не до крови.
— А ну, постой. — Уэстон присел на корточки посередине тропы. — Залезай ко мне на плечи — поглядим, может, я тебя донесу.
Джоби забрался отцу на закорки, свесил ноги по обе стороны его шеи, и Уэстон выпрямился во весь рост. Он двинулся вперед широким, размеренным шагом; Джоби, наверху, мягко покачивался из стороны в сторону.
— Ничего? — спросил Уэстон.
— Мне-то ничего. Тебе как?
— Донесу. А ты стал потяжельше с тех пор, как я тебя катал в последний раз.
Джоби не за что было держаться руками, но отец крепко держал его за ноги чуть пониже колен, и очень скоро он приноровился сохранять равновесие, покачиваясь в лад отцовской поступи. Он чувствовал, что отец вновь погрузился в раздумье, и, смирясь с этим, не донимал его болтовней. В конце концов, главное было сказано. Он ехал молча, озираясь вокруг, на подступающую ночь. С высоты своего восьмифутового роста он видел городские огни, рассеянные по темному склону долины. Где-то среди них светит огонек родного дома. Его не различишь среди других, но он есть.