Денис Давыдов

Екатерина II противопоставлялась восшедшему после ее кончины на престол «птичьего царства» Турухтану – Павлу I. 
А он – 
Лишь шаг на трон, 
То хищной тварью всей себя и окружил: 
Сычей, сорок, ворон – в павлины нарядил, 
И с сею сволочью он тем лишь забавлялся, 
Что доброй дичью всей без милости ругался: 
Кого велит до смерти заклевать, 
Кого в леса дальнейшие сослать, 
Кого велит терзать  сорокопуту – 
И всякую минуту 
Несчастья каждый ждал...
В басне все происходило в соответствии с недавним дворцовым переворотом. После убийства Турухтана на «птичий трон» взлетел глуховатый Тетерев –  Александр I. 
И все согласно захотели, 
Чтоб Тетерев был царь. 
Хоть он глухая тварь, 
Хоть он разиня бестолковый, 
Хоть всякому стрелку подарок он готовый, – 
Но все в надежде той, 
Что Тетерев глухой 
Пойдет стезей Орлицы... 
Ошиблись бедны птицы! 
Глухарь безумный их – 
Скупяга из скупых, 
Не царствует – корпит над скопленной добычью 
И управлять другим несчастной отдал дичью.
Неспроста за царем Александром I припечаталась кличка – «Глухой Тетерев». Заканчивалась басня весьма недвусмысленно: 
Ведь выбор без ума урок вам дал таков: 
Не выбирать в цари ни злых, ни добрых петухов.
Один из списков этой басни, сделанный А.Т. Болотовым, был сопровожден таким весьма резким примечанием: «Сие хотя ловко сочиненное, но дерзкое и ядом и злостью дышащее и сожжения достойное стихосплетение пошло в народе в начале 1805 года. О сочинителе всеобщая молва носилась, что был он некто г. Давыдов, человек острый, молодой, но привыкнувший к таковым злословиям». 
В сатире «Сон» «воспеты» люди, в поступках и делах которых внезапно проявились невиданные дотоле добродетели. К сожалению, сия разительная и «счастливая перемена» оказалась всего-навсего сном. 
Во всем счастливая явилась перемена, 
Исчезло воровство, грабительство, измена, 
Не видно более ни жалоб, ни обид, 
Ну, словом, город взял совсем противный вид 
И все, что видел я, чем столько веселился – 
Все видел я во сне, всего со сном лишился.
Сатиры и басни Давыдова, ходившие в списках, наделали неслыханный шум не только в Петербурге, но и далеко за его пределами. 
Высшее начальство, ознакомившись с «дерзкими творениями» поэта-кавалергарда, тотчас же воспылало гневом: «Сочинитель – волнодумец! Подстрекатель к бунту!». 13 сентября 1804 года «за оскорбление почтенных особ» Давыдова исключили по строжайшему приказу царя из гвардии. Из Петербурга его перевели в армейский Белорусский гусарский полк. Полк этот располагался в захолустном местечке Звенигородки Киевской губернии. В те годы подобная ссылка давалась офицерам за весьма серьезные проступки. 
С тревогой и грустью прощался он с Петербургом, со своим мятежным и вольнодумным братом Александром Каховским, с друзьями-кавалергардами и отправлялся в дальний путь, чтобы продолжить службу в провинции. Но, как говорится, нет худа без добра. Вопреки тяжким предчувствиям гусары встретили молодого смутьяна весьма радушно. 
Первым делом по приезде Давыдов представился полковому начальству, а затем решил написать письмо матушке в Москву. Внезапно в дверь громко постучали и в комнату вбежал гусарский поручик. Одет он был небрежно: кивер задран на макушку, ментик чудом держался на плече. Зато пшеничные усы – краса гусара – были лихо закручены вверх. Голубоглазый офицер шагнул к столу, за которым сидел Давыдов, подмигнул ему как старому другу и непринужденно спросил: 
– Стихи пописываешь? – и тут же протянул ему руку. – Будет дуться... Давай знакомиться. Поручик Алексей Бурцов! 
Денису еще в Петербурге довелось слышать от офицера Шинкарева о гусаре Бурцове, как об одном из самых лихих, бравирующих своей удалью людей. 
– Постой-постой, да я о твоих «подвигах» наслышан, – припомнил и широко улыбнулся Давыдов. 
– Да и мы ведь не лыком шиты. Мы тоже о тебе кое-что знаем, – в свою очередь признался Бурцов. – Гусарам в нашем полку пришлись по душе твои песни да басни. Ведь тебя и «прикомандировали-то» к нам неспроста. 
Тут Бурцов отошел к двери, преобразился и начал громко декламировать первые пришедшие на память строки из басни «Река и Зеркало»: 
За правду колкую, за истину святую, 
За сих врагов царей, – деспот 
Вельможу осудил: главу его седую 
Велел снести на эшафот...
– Ну да будет! – Давыдов резко оборвал гусара. – Помни и знай наперед: отныне я зарекся писать стихи. Не до них мне... 
– Не больно-то горюй! – стал успокаивать его Бурцов. – У нас тут дух вольный, не то что у ваших, подпирающих потолки кавалергардов. Мазурку на балах пляшем, веселимся через край, голубой пламень пунша рекой катится... 
– Да ты, как я погляжу, и впрямь буйный! 
Вскорости Денис с головой окунулся в разудалую гусарскую жизнь и так поминал в автобиографии о сих веселых беспечных деньках: «...Молодой гусарский ротмистр закрутил усы, покачнул кивер на ухо, затянулся, натянулся и пустился плясать мазурку до упаду». 
Давыдов крепко сдружился с отчаянным рубакой, кутилой, острословом и полковым донжуаном  Алексеем Бурцевым. 
Длинная трубка в зубах, ментик, чудом держащийся на макушке, закрученные колечками усы, цветастая своевольная речь и непредсказуемые, полные риска поступки Алексея прямо-таки очаровали Давыдова. Бурцов на скаку срезал саблей цветок с земли, мог вызвать на дуэль любого зарвавшегося хвастуна, выпить на спор две бутылки доброй горилки или переманить от увальня-жениха раскрасавицу-невесту. В честь гусарского поручика он сочинил разудалые «залетные послания»: 
Бурцов, ты – гусар гусаров! 
Ты на ухарском коне 
Жесточайший из  угаров
И наездник на войне!..
Послания эти пелись повсюду под гитару и пользовались у офицеров громадным успехом. Они-то, пожалуй, одарили гусара-поэта славой не меньшей, чем его хлесткие басни и эпиграммы. «Каждый молодой офицер воображал себя Бурцовым, – вспоминал позднее современник Давыдова. – И стремился во всем подражать гусарскому поручику...» Не прекращая крепкой дружбы с музами, ротмистр Давыдов писал стихи и песни, прославлявшие вольную жизнь и подвиги гусар. 
Весел, буен и беспечен гусар лишь в мирные дни, а завтра, если грянет война, ему будет не до вина, не до гульбы: 
Стукнем чашу с чашей дружно! 
Нынче пить еще досужно, 
Завтра трубы затрубят, 
Завтра громы загремят...