Ярмарка в Сокольниках
Я перевел дух. Проверил — что с пленками. Они были целы, эти две кассеты, плотно вжавшиеся в карманы джинсов. Я заглянул внутрь автомобиля — там, с залитым кровью лицом, сидел Шакун. Я выдернул из скрюченной руки Кассарина пистолет и швырнул его вниз с кручи, приложил ухо к его груди — он был жив.
Я сел в машину, повернул ключ зажигания, нажал педаль газа. Мотор взревел, сопровождал этот рев сильный незнакомый стук. Выжал сцепление, включил первую передачу, ещё раз нажал на газ и — в «ладе» что-то треснуло, завизжало, но она уже катилась, вихляя, кренясь на правый бок и громко стреляя глушителем… Дотащившись до поворота на Алёнину улицу, я притормозил и посмотрел назад. Сначала я подумал, что ошибся, что мне только показалось, но потом я понял, что желтые фары больше не стояли на месте, а медленно двигались. Потом быстрее. ещё быстрее. Я прибавил газу. Но небо вдруг вспыхнуло и раскололось. Я остановился и выскочил из машины: вместо желтых фар, там, на шоссе, пылал огненный шар, с треском и шипением выпуская из себя длинные голубые стрелы пламени. И я побежал. Зачем? Куда? Я бежал спасать его, Кассарина. Спасать убийцу моей Риты. Бежал звериными прыжками — может быть, ещё успею, может, ещё удастся. Слезы текли по лицу, я ненавидел себя, я готов был сам броситься в этот полыхающий костер от ненависти к себе. Но я ничего не мог изменить — я его жалел.
Я стоял возле огненной могилы двух выродков и не испытывал ничего, кроме отчаянной жалости. Внизу шумела невидимая речка. Я был один в этом мире. Всё, что было — прекрасное и страшное, доброе и злое — все ушло, все кончилось. Осталась одна тупая, неизлечимая, вечная боль.
Я вытащил кассеты с пленками, открыл, дернул две черные гирлянды с катушек и бросил их в огонь.
Они вспыхнули и сгорели, даже не коснувшись пламени.
ЭПИЛОГ
Леля осторожно приподняла голову Меркулова, поправила подушки и стала кормить мужа с ложечки чем-то домашним. Меркулов смущенно косил глаза в мою сторону и послушно открывал рот. Я вынул из портфеля пяток пахучих марокканских апельсинов, положил их на больничную тумбочку, и Лидочка тут же стала ими жонглировать, поминутно роняя яркие плоды на пол и закатывая их под кровать.
Я держал на коленях открытый портфель и все никак не решался достать из него вчерашний номер «Красной звезды», на четвертой странице которого в траурной рамке было напечатано:
«30 ноября при исполнении служебных обязанностей на 48-м году жизни погиб член КПСС, ответственный сотрудник Комитета государственной безопасности Василий Васильевич Кассарин. Указом Президиума Верховного Совета СССР за выполнение правительственного задания — раскрытие преступления со стороны устойчивой группы преступников, обосновавшихся в Министерстве внешней торговли, В. В. Кассарину посмертно присвоено воинское звание генерал-лейтенанта государственной безопасности…»
Я должен был сначала рассказать Меркулову о том, что произошло в ту страшную ночь возле Сокольников, со мной, Кассариным, Шакуном. Но, видно, время исповеди ещё не настало. Я щелкнул замком, поставил портфель на пол и сказал:
— Меня оставили в городской прокуратуре, в твоей бригаде. Меркулов улыбнулся одними глазами, а Леля, проявляя осведомленность в делах прокуратуры, спросила:
— Значит, вас аттестовали досрочно, Саша?
— Да вроде…
Лидочке надоели апельсины, она подпрыгнула на одной ножке к окну и закричала:
— Ой, сколько снегу навалило — ужас!
Я подошел к окну. Холодное малиновое солнце стояло над белым больничным парком. В Москву пришла зима.