Когда вся ночь опустится на нет

 
Приехал поезд
 
Еще вчера в Москву приехал поезд,
а в нем мой самый близкий человек —
мой папа – я с ним заново знакомлюсь, —
а вместе с ним приехал прежний век.
И век и папа достают котомки,
соленую капустку, пирожки…
В наш странный мир, нечаянный и ломкий,
они вошли, как ломкости враги.
Развесили повсюду полотенца,
наладили свой быт и свой уклад.
И век и папа, точно два младенца,
на нас глазами светлыми глядят.
В гремящее с экрана верят слово,
в какую-то там силу доброты
и в человека честного, простого,
пускай вокруг все снобы и скоты.
И век и папа искренне мечтают
вернуться в детство, весь изъездить мир,
и, верите, они не замечают,
что время их изношено до дыр.
Что никуда уже и не поедут,
не убегут от грешной суеты,
и, слава Богу, мир им не поведал,
что детские не сбудутся мечты.
Наивными глядят они глазами:
и век и папа – страшно мне за них!
И горько мне, что так светло, как сами,
не научили жить детей своих!
 
«Нас с тобой не спасет одиночество…»
 
Нас с тобой не спасет одиночество
и чужая любовь не спасет.
Ты живешь теперь, как тебе хочется,
а точнее, как жизнь понесет.
Ничего не кляня и не празднуя,
пьешь с усмешкой задумчивый день.
А дороги у нас теперь разные.
И от прошлой осталась лишь тень.
И хранит нас с тобой одиночество
на своих утомленных руках.
Но, пройдя все земные пророчества,
мы с тобою живем в облаках.
И неважно: что здесь с нами станется
и чему здесь не велено быть.
Сердце с сердцем вовек не расстанется,
если память не в силах забыть.
 
Видения Маргариты
 
Когда душа, уставшая любить,
с земного пьедестала соступает,
она парит, она еще не знает,
что значит верить, помнить и забыть
о том, как в полночь синие огни —
его глаза в моих глазах сияли
и клетки тела мерно засыпали,
едва еще успевшие остыть.
Он был мне Принц, и Нищий, и Король,
и тихий Мастер в комнате угрюмой,
и ни о чем он, в сущности, не думал,
обняв меня упрямою рукой.
А на руке – прожилки (тонок свет),
как реки и озера, растекались.
И мы вдвоем над комнатой качались,
как будто бы за нами мира нет.
А после, погружаясь в тишину,
неслись по звездам до погостов белых,
и губы, вдруг раскрытые несмело,
в губах других тревожили весну.
Пробило полночь!.. И открылся бал!
И Мастер на балу меня ласкал
в фонтанах белых, в ваннах из вина…
И нам опять светила тишина.
И он спросил: «А любишь ли?» —
«Люблю.
Как жизнь свою и как печаль свою».
…И было так до первых петухов,
до первого прощения грехов,
до скукой растревоженного дня,
в котором больше не было меня.
В котором больше не было меня.
 
«Еще вчера, казалось, будет чудо…»
 
Еще вчера, казалось, будет чудо.
Московский вечер темными кругами
спускался с неба… Мытая посуда
на двух столах сияла жемчугами.
И ты смотрел задумчиво и просто,
и ничего не пелось, не писалось.
Все потому, что в доме были звезды,
которых больше в мире не осталось.
 
Комментарий первый
 
Одна из любимых тем автора этой книги – Москва Первопрестольная, белокаменная, разноязыкая и разноцветная, с большим количеством широких, галдящих проспектов и маленьких, вьющихся переулков, она – ее город мечты с раннего детства.
Впервые Саша побывала в Москве с родителями в три года. Потом в пять, потом в семь и в восемь лет. Каждый раз посещала возлюбленные ею ВДНХ, Александровский сад и Красную площадь и нелюбимый зоопарк. В нем всегда было очень жарко и крайне много народу. В постоянных маршрутах были и бесконечные магазины. Нравился Саше только один – ГУМ, с его небесным куполом, многочисленными лестницами, лотками с мороженым, фонтаном.
Уже после своего переезда в Москву на весьма известный вопрос Саша любила отвечать фразой Антоши Чехонте, которую тот написал своему таганрогскому другу спустя полгода жизни в Первопрестольной: «Я ужасно полюбил Москву. Кто привыкнет к ней, тот не уедет из нее. Я навсегда москвич!»
«Вот и я навсегда москвич! – поясняет Саша. – И прежде всего не по прописке, а по состоянию духа».
 
Москве
 
Это я – голытьба татарская
без тебя – не сказать – жива.
Не Петрова столица – царская,
с мягко-женским звенит – «Москва».
Возвращаюсь в тебя негаданно,
как с ключами в свой отчий дом.
И горят фонари оградами
на Садовом и на Тверском.
Ты – страна, что дана не каждому,
и не каждый тебя поймет;
точно в землю домишки всажены,
в желтых ризах, наперечет.
Кремль-чудило пурпурной кручею,
точно яблочный взбит пирог.
Если Бог бы задумал лучшее,
он бы лучше создать не смог.
Эх, Москва, пестрота татарская,
и церковен славянских ряд.
А душа у тебя цыганская,
слишком гордая, говорят.
Не полюбишь – так планы начисто,
а полюбишь – так впрок, сполна.