На пороге

Володька тряс меня за плечо. Лицо у него было совершенно мертвое, глаза ввалились, губы вытянулись в ниточку.
— Это я, — сказал он механическим, странно спокойным и ровным голосом. — Это я должен был пойти, а не он. Он мое место занял. Я болтал, а он пошел. Понимаешь, это я должен был пойти…
* * *
Вот, собственно, и все.
К вечеру приехали на мотоцикле Толя с Наташей и привезли в коляске Трумина. Он нам поверил, но…
Началось следствие. Боюсь, следователь до сих пор пребывает в уверенности, что мы злодейски расправились с Лешкой, а потом для отвода глаз придумали всю историю с «дивом». И не судили нас только за полным отсутствием улик.
Была академическая комиссия Она работала долго; снимки, сделанные Володькой, всесторонне и внимательно изучались Но к единому мнению комиссия так и не пришла. Некоторые члены комиссии считали нас мистификаторами или, наоборот, жертвами мистификации; другие утверждали, что «диво» — галлюцинация, непонятным образом зафиксировавшаяся на пленке; третьи… Пожалуй, один лишь Бармин принял нас и нашу версию всерьез. Но тогда он был одинок в этом мнении. Почти одинок.
С тех пор прошло больше двадцати лет.
Иногда, когда я попадаю в Усть-Урт, я заезжаю на это место. Четыре года назад по предложению Бармина, уже академика, ученого с мировым именем, Нобелевского лауреата, там была поставлена автоматическая станция слежения и огорожена охранная зона. Я смотрю на сосны — теперь из них осталась лишь одна, вторую повалило ветром лет семь назад.
И уезжаю
Я знаю, ты не прав, Леша. Знал тогда, остаюсь уверен и теперь И все же…
И все же где-то в глубине души, там, на самом дне, шевелится странное чувство, похожее на зависть.
Иногда я вижу его во сне. Обросший, истощенный, бредет он, по щиколотку увязая в темном, рыхлом песке, раздвигая руками похожие на выгнутые стрекозьи крылья растения. И тогда мне кажется, что он должен, непременно, обязательно должен вернуться. Я чувствую это. Может, он уже, вот сейчас, только что вернулся? Или — сегодня? Завтра?
Ты должен вернуться, Лешка!