Между Полярной звездой и Полуденным Солнцем: Кафа в мировой торговле XIII–XV вв.

Последующие генерации российских историков – крымские исследователи Николай Эрнст (1889–1956) [52], Александр Бертье-Делагард (1842–1920) [53] и Людвик Колли (1849–1918) [54], адыгейский антрополог Евгений Зевакин и его московский коллега Николай Пенчко [55], столичные медиевисты Марина Старокадомская [56] и Ирина Гольдшмидт [57], провинциальные медиевисты Алексей Чиперис [58] из Туркменского университета,
Сергей Секиринский (1914–1990) [59] из Симферопольского университета, Николай Соколов (1890–1979)  [60] из Саратовского университета, Элеонора Данилова [61] из Симферополя и некоторые другие [62] – расширили проблематику истории торговли в Черноморском регионе, обратив внимание на положение местных торгово-предпринимательских слоев из числа греков, армян, или тюрок, показав роль русского купечества в отдельных отраслях торговли, например, поставках пушнины [63], отметив развитие городского ремесла в Кафе [64].
Владимир Сыроечковский [65], Елена Скржинская (1894–1981) [66] и Мария Фехнер (1909–1996) [67], продолжая историографические опыты Николая Эрнста, радикально повернули спектр научных интересов на «славянский мир» [68]; ими была предпринята попытка выяснения роли черноморских портов в дистрибуции европейских и левантийских товаров на Русь, что, однако, без привлечения массовых источников могло иметь только иллюстративный характер.
Вообще, по справедливому заключению швейцарского медиевиста Пауля Штрессле [69], постреволюционная российская историография, оказавшаяся в условиях информационного голода и жесткой идеологической цензуры, была обречена на коловращение вокруг избитых «общих мест» марксистской социологии: отображения эксплуататорской сути купеческого капитала, нарастания классовых антагонизмов, усиления колониального характера итальянских поселений и прочее.
Польские и румынские историки, прежде всего, Станислав Кутжеба (1876–1946) [70], Йон Нистор (1876–1962) [71], Станислав Левицкий [72] и Люция
Харевичова (1897–1943) [73], продолжая начинания Мариана Дубецкого (1838–1926) [74], внесли свой вклад в изучение истории торговли с Востоком, показав, что левантийский товар в той же мере, в какой он транспортировался из Кафы морем в Италию, направлялся по «татарской» и «молдавской» дорогам на Львов и Польшу, в целом.
Вершинными здесь стали работы профессора Варшавского университета Мариана Маловиста (1909–1988) [75], в особенности, его монография «Кафа – генуэзская колония в Крыму и проблема Востока в 1453–1475 годах» [76]. Усиление сухопутных сообщений Кафы со Львовом, Краковом и другими польскими городами во второй половине XV в. автором связывалось с турецкой экспансией и блокированием Босфора после взятия Константинополя в 1453 г., что было, как показали последующие исследования [77], весьма относительным. Кроме того, польским медиевистом, как, впрочем, и предшественниками, явно преувеличивался посреднический характер торговли Кафы, вследствие чего ремеслу этого крупнейшего на Черном море города было отведено лишь несколько строк [78]. И, конечно же, не может быть принято отрицание историком сколько-нибудь значительной и регулярной торговли в северном направлении.
Открывшиеся возможности оперировать массовым материалом, количественными данными на микро- и макроструктурных уровнях привели к радикальному пересмотру прежних воззрений. В фундаментальных исследованиях Георге Брэтиану (1898–1953) [79], Роберто Сабатино Лопеца (1910–1986) [80], Жака Эрса (1924–2013) [81], Джан-Джакомо Муссо [82], Элиягу Аштора [83], Мишеля Баляра [84] и их коллег [85] была определена относительная узость импорта на Запад восточных “Luxuswaren”, когда устами Анри Ботье [86] было заявлено о «мифе специй», когда выявилась гораздо большая доля сырья, а именно: шелка- и хлопка-сырца, а также красителей, в которых нуждалось европейское текстильное производство.
Кроме того, специальные исследования по истории торговли тканями, прежде всего, Анри Лорана [87], Эдуарда Баратье (1923–1972) [88] и некоторых других, убедительно продемонстрировали нараставшую активность экспорта с Запада на Восток льняных и хлопчатых полотен, шерстяных сукон, а позднее, с XIV в., и шелковых материй, потеснивших традиционную продукцию Леванта. Собственно говоря, европейский текстиль, но отнюдь не золото и серебро, был тем денежным эквивалентом, который обеспечил Западу и прибыли, и поступление необходимого сырья.
Раймондо Мороццо делла Рокка [89] и Роберто Сабатино Лопец [90] привели серию генуэзских и венецианских документов, подтверждавших наблюдения о настойчивых поисках итальянцами рынков сбыта западноевропейского текстиля и рынков сырья далеко на Востоке – в золотоордынском Сарае, Ургенче, индийском Дели и городах Китая. Количественный анализ книг налоговых ведомств позволил сделать взвешенные заключения о динамике торгового обмена. И уже Лопец в своих ранних трудах [91] высказывал мысль о спаде средиземноморской торговли во второй половине XIV в., задолго до взятия Константинополя турками, под воздействием внутренних факторов, связанных с реорганизацией европейской экономики. Эта идея нашла дальнейшее подтверждение в монографии профессора Еврейского университета в Иерусалиме Бенджамена Кедара [92] и в получающей все большее признание концепции кризиса XIV–XV вв. [93]
Нашли монографическое освещение те отрасли торговли, которые не были известны прежде, например: работорговля, исследуемая в трудах бельгийского медиевиста Шарля Верлиндена (1907–1996) [94], итальянского палеографа Доменико Джоффре [95], венгерского тюрколога Лайоша Тарди [96]и российского византиниста Сергея Карпова [97], торговля пушниной [98], солью [99], зерном [100] и рыбой [101].