Сон Лилии (Легенды и сказки)

 
 
Не раз на рыцарском турнире
 
Он выступал, наш паладин,
 
И вызов рыцарям всем в мире
 
За нас он бросил бы один!
 
 
 
 
Но не искал он бранной славы
 
У раззолоченных вельмож,
 
И на песок к нему кровавый
 
Цветы не падали из лож.
 
 
 
 
Он понял скорбь души народной,
 
И эту скорбь пред Богом сил
 
В душе великой, благородной
 
Он, как святыню, сохранил.
 
 
 
 
И где струились наши слезы,
 
И нам готовили позор,
 
Горел немеркнущей угрозой
 
Его молниеносный взор.
 
 
 
 
Как Божий гнив, как щит гонимых,
 
Он стал в родной своей стране,
 
Поднявши меч неотразимый
 
На боевом своем коне.
 
 
  
Глава II
 
Я не знаю, понравилась ли читателю эта старая легенда о Винценте Фламелло, последнем рыцаре Большого Меча.
Но Володька прослушал ее от начала до конца.
Он слушал ее с широко открытыми блестевшими глазами, со слабым румянцем на бледных щеках, не шевелясь, не двигаясь с места.
Казалось, перед ними совершалось что-то, чего он никогда не проходили какие-то видения, и он боялся сделать лишнее движение, боялся шелохнуться, как будто боялся разрушить этот чудесный мир, эти светлые грезы.
И когда его мать закрыла книжку и, повернувшись к нему, спросила:
— Ну, что, нравится тебе это?
И, как всегда, когда говорила с ним, обняла его за талию и заглянула ему ласково в лицо, — все его лицо вдруг преобразилось, точно озарилось светом.
Он смотрел на мать и в то же время, казалось, видел еще те чудесные образы, и в ушах его еще звучали голоса из того далекого мира.
Он мигнул ресницами, и его тонкие бледные, теперь чуть-чуть зарумянившиеся губы слабо вздрогнули трепетной улыбкой.
— Я тоже буду рыцарь Большого Меча…
— Как Винцент Фламелло? — спросила мать.
— Да, как Винцент Фламелло.
Он говорил медленно и тихо и прямо глядел перед собою ясным, тихо-восторженным взором.
В нем давно уже сложилось это решение, — что он станет как Винцент Фламелло, — с первых же строк этой старой легенды.
Во время чтения он уже не жил своею жизнью, а жизнью Винцента Фламелло, как будто сам он был действующее лицо в этой легенде, как будто он был постоянно рядом с Винцентом Фламелло, и, когда кончилось повествование о Винценте Фламелло, эта старая легенда кончилась только в книге и не кончилась для него, потому что он был жив и его жизнь все равно будет продолжением легенды…
И эта жизнь казалась ему необыкновенно прекрасной, и чудесной; чудесной, как легенда.
Он заснул с этими мыслями.
Но он не чувствовал, как засыпает сначала только потускнели и спутались образы, навеянные легендой, а потом словно озарились новым светом.
Точно он только закрыл и открыл глаза, и когда открыл их, — уже открыл в новой жизни.
Ему снился странный сон.
Как будто нет в их комнатке ли тетки, ни матери, а один он.
И вдруг тихо отворилась дверь, и в комнату вошел тот самый старик, который был нарисован в книжке в мастерской Фламелло…
Володька узнал его сразу по его седой бороде и по темному плащу.
Он подошел к Володьке и сказал:
— Володька, я еще живу до сих пор, а Винцент Фламелло умер… Я принес тебе меч старого Жофруа, чтобы ты заступался за бедных людей. Кроме того, я принес тебе и многое другое, что требуется для рыцаря.
И он положил на стол большой узел, из которого торчала с одной стороны рукоятка меча, а с другой — его конец, оправленный во что-то, блестящее (меч был в ножнах).
Он развязал узел и стал раскладывать на столе разные вещи, бывшие в узле.
Володька увидел шлем с перьями, панцирь, щит, перчатки.
Он потрогал их руками; все вещи были из железа и звенели, как чайные ложки в стакане.
— Теперь одевайся, — сказал старик.
Володька стал на постели, и старик подал ему панцирь и сказал:
— Сперва надень вот это.
И показал, как нужно одеть панцирь, помогая при этом и сам застегнуть кое-где пуговицы, приходившиеся сзади, совершенно так как делала это тетка, когда одевала Володьку по утрам.
Володька одел панцирь.
Старик надвинул ему на голову шлем дал в одну руку щит, а в другую — меч и потом подвел Володьку к иконе.
— Стань на коленки, — сказал он.
Володька стал.
Старик сложил ему крестообразно на груди руки и, став позади его, опять сказал:
— Теперь повторяй за мной молитву.
И он заговорил, немного шамкая, как все старики, но очень внятно.
А Володька повторял за ним каждое слово.
Он говорил:
— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, я, Владимир Свербиенко, буду заступаться за всех бедных, несчастных отныне и вовеки. Аминь.
— Встань, — сказал старик.
Володька встал.
— Теперь поцелуй икону.
Володька поцеловал икону.
— Теперь поцелуй листы скорби.
И при этом лицо у старика стало очень строгое, как у учителя, и Володька понял, что если он не поцелует листов скорби, старик отнимет у него меч старого Жофруа и все другое, что принес в узле.
— Хорошо, — сказал Володька и почувствовал, как у него вдруг заныло сердце. Но в то же время ему захотелось поцеловать эти листы скорби.
Они стали ему необыкновенно дороги и близки в ту минуту.
Как будто эти листы скорби были живые люди, которых ему было жалко, невыразимо жалко.
Старик достал откуда-то ту самую книгу, что читала ему тетка, о бедных, страдающих людях, а может быть не ту, а другую, только все равно что ту — тоже, о бедных людях, и сказал:
— Целуй!
Володька поцеловал листы скорби.
— Теперь все, — сказал старик, — ты сделался рыцарем Большого Меча. Поэтому теперь ты должен заступаться за всех, кого обижают.
— Я буду заступаться, — сказал Володька.
— Не щадя своего живота, — сказал старик.
— Не щадя живота, — повторил Володька.
— И тогда про тебя певцы будут петь песни, — продолжал старик, — и будут любить бедные люди.
Потом старик вдруг исчез.
Володька знал, что он — волшебный старик, поэтому его это нисколько не поразило.
Поразило его другое: он вдруг увидел себя лежащим на своей постели, на сундуке, без панциря без шлема, без меча… Он проснулся.
Он, с недоумением оглянулся вокруг. Он не знал, как он заснул, как проснулся…
Он ничего не знал, что было с ним после того, как старик, принесший ему меч Жофруа, пропал неизвестно куда.
Он не мог также определить времени, когда приходил к нему старик.
Но старик тут был; он это знал.
Может быть, с ним, с Володькой, случилось что-нибудь странное, что-нибудь, что бывает всегда с такими людьми, как Винцент Фламелло, что ни с каким обыкновенным человеком не бывает.
Он вспомнил, как он целовал листы скорби.
И все другое вспомнил ясно, отчетливо.
Он посмотрел на мать и тетку, из которых одна умывалась, а другая причесывалась, потому что было уже утро, и сказал: