На вершинах знания (Русский оккультный роман, т. X)
Она подняла руки и высоким голосом нараспев заговорила, заканчивая каждую строку быстрой скороговоркой:
— Рабыня зла выше веры, не верит и сама говорит ложь.Я повелю бледным теням ада, без страха и трепета в сердце своем,Да будет воля моя им закон!Абигор и Люцифер, Балан и Мальф, вы, мрачные владыки,Породите зло без конца, без конца рождайте его.Великий Шеваиот, слава тебе!Рабыня зла — владычица вселенной, и вселенная служит ей.Я сойду за бледными тенями в ад без страха и трепета в сердце своем,Да будет воля моя им закон!Аман и Мамон, Белиал и Вельзевул, вы, мрачные владыки,Породите зло без конца, без конца рождайте его.Великий Шеваиот, слава тебе!Небо и преисподняя одно, что наверху, то и внизу.Я повелю безликим без имени, без страха и трепета в сердце своем,Да будет воля моя им закон!Гомори и Вельфегор, Айперос и Фурфур, вы, мрачные владыки,Породите зло без конца, без конца рождайте его.Великий Шеваиот, слава тебе!Неудовлетворяемой страстью горят тени в аду.Злобной забаве отдам я свое прекрасное тело, без страха и трепета в сердце своем,Да будет воля моя им закон!Астарот и Аниан, Теймон и Рагуар, вы, мрачные владыки,Породите зло без конца, без конца рождайте его.Великий Шеваиот, слава тебе!Да возжет ночь светильник свой,Восстань солнце, луна будь бела и ясна.Я повелю бледным теням ада, без страха и трепета в сердце своем,Да будет воля моя им закон!Оробас и Молох, Кледде и Грамма, вы, мрачные владыки,Породите зло без конца, без конца рождайте его.Великий Шеваиот, слава тебе!Их лики ужасны и тела странных форм,Ныне демоны да будут ангелами святыми.Я повелю безликим без имени, без страха в сердце своем,Да будет воля моя им закон!Силизий и Асмодей, Верит и Мархосий, вы, мрачные владыки,Породите зло без конца, без конца рождайте его.Великий Шеваиот, слава тебе!Великий Шеваиот, слава тебе!Великий Шеваиот, слава тебе!Она склонилась до земли, затем, выпрямившись и взяв обеими руками чашу, высоко подняла ее над своей головой и в диком исступлении почти закричала:
— Гемен-Этан! Гемен-Этан! Гемен-Этан! Эль, ати, титэ-ин-азиа, Хин, Теу, Минозель, Ашадон, валь-ваа, Ейе-Ааа, Эйе-эксе, ЭЛЬ, ЭЛЬ, ЭЛЬ! А, ХИ — хау-хау-хау, ва-ва-ва-ва! Шеваиот!
Айе-Зарайе, айе-Зарайе, айе-Зарайе! Властью Элогимов, Аршима, Рабура, Батхаса, через Абрака владычествующих, появись, Абегор через Аберера! Шеваиот! Шеваиот! Шеваиот! Я тебе повелеваю печатью Соломона и великим именем Семхамфораса, прими в жертву нашу смешанную кровь!
Громадный клуб дыма вылетел из курильницы и окутал Аврору, ласково обволакивая плотным кольцом ее конвульсивно вздрагивающее тело. Гуще и гуще становился дым и резче благоухали одуряющие ароматы; черные свечи вспыхнули в последний раз и с треском погасли.
Блистала хрустальная чаша, высоко поднятая белевшими во тьме прекрасными руками валашки.
Но вот густое облако душистого дыма заволокло и эти белые руки… Аврора без чувств рухнула на неподвижно лежавшее тело Бориса. Чаша выпала из ее рук и с жалобным стоном разбилась на мелкие кусочки, — густеющая кровь темной лентой медленно потекла по ковру.
Так лежали у подножья черного алтаря, бок о бок, два недвижных человеческих тела, одно в свободных одеждах, другое блистая своей наготой.
И черный дым крутился над ними и чудились в этом дыму необычные и страшные образы…
XV
Ранним утром Фадлан поехал за помощью к учителю.
Он знал уже, что его личное дело погибло, и, спасая других, он губит самого себя. Так выходило, смотря с земной точки зрения. Но именно то земное, что еще обитало в нем, говорило, что, может быть, остался какой-нибудь иной путь. Может быть, в борьбу с победной злой силой вступит другой и прикроет его могуществом своего знания и силы. Старый Махатма, направляя Фадлана на север, говорил ему, что там обитает некто сильнейший, и дозволил прибегнуть в тяжкую минуту к его помощи и покровительству. Однажды Фадлан уже обращался к нему мысленно, — то было перед опытом воскрешения, — но не получил ответа. Теперь он дерзнул лично отправиться к нему, — это была его последняя надежда, последняя соломинка утопавшего.
Ночью прошла гроза. Ливень смыл городскую пыль и грязь. Прямые улицы, дома с чистенькими крышами и словно лакированные мокрые вывески закрытых магазинов, омывшись дождевой водой, приняли совсем свежий вид и сияли на солнце, как новые. Но в теневой стороне еще таилась ночная свежесть, порывы ветра несли с собой холодное дыхание минувшей непогоды и по небу еще неслись клочья разорванных облаков.
На вокзале было совсем пусто. Взяв билет у сонного кассира, Фадлан очутился в пустом дачном поезде. Никто не ехал в будни на дачу в такую раннюю пору. Один только Фадлан спешил вон из Петербурга за помощью и советом к учителю, жившему у моря лето и зиму, вдали от городского шума и суеты.
Колокол ударил три раза. Кондукторский свисток залился долгой трелью, в ответ где-то далеко впереди гукнул паровоз. Звякнули цепи, в окне мелькнула красная фуражка начальника станции, усатое лицо жандарма в серой шинели с медалями и значками на груди; потом потянулась длинная досчатая платформа и побежали вправо и влево кладбища, поля и огороды.
Фадлан, забравшись в угол мягкого дивана, рассеянно смотрел в окошко и ничего не видел: в его сердце бушевала бур я, а мысли вихрем крутились в разгоряченной голове.
Что ж, — неужели это конец всего, всего, всех знаний, работы напряженного труда на тернистом пути посвященного? Видел ли он счастье? Испытывал ли он радости бытия, легко доступные каждому, обладавшему его средствами и счастливыми условиями его независимого положения?
Он шел уверенной стопой по дороге знаний, недоступных большинству людей, и знания эти делали его почти свободным. Но обаяние женщины, неизмеримо низшей, чем он, и глупые предрассудки чуждой среды едва не погубили его.
Победа? Что толку в этой победе, когда счастье навсегда закрылось от него. Правда, земное и непрочное счастье, но это счастье было бы так обаятельно сладко! Благоухание цветка, живущего только один день… прекрасная заря, умирающая с наступлением ночи, капля благодатной росы, упавшая на ссохшуюся землю!
К чему привело купленное такой ценой знание? К ненужному и грешному делу, роковой ошибке, за которой следовало суровое наказание. В горделивом сознании своего опыта, знаний и сил, самонадеянной уверенности в победе над своим собственным сердцем, он отверг руководительство старых махатм… Ему ли идти на помочах? И что ж! Куда девалось его кроткое спокойствие, величие человеческого духа и безграничная доброта, творившая чудеса в двух подвластных ей мирах?
Как неразумное и слепое дитя, не ведающее, что творит, он дерзко сорвал покрывало с таинственного чела смерти, и зло вселилось в него.
