Вестник

прислушалась к себе.
«Да, всё под контролем, начинай».
В тетради появились три рисунка в разных проекциях, после каждого Алиса делала комментарии этапов создания причёски. Закончив, она с надеждой посмотрела на девушку.
– Да, прикольненько. А ты неплохо разбираешься в этом. Не переживай, всё сделаю. Я ещё на первом рисунке поняла, что ты хочешь. Один вопрос: уши открываем или нет?
– На одну треть, чтоб висюльки видно было.
– Ясненько. Тогда вперёд – к красоте.
Через час Алиса, отдав рубль двадцать, уже шагала домой. Всё получилось, как хотела, – видно, работа этому мастеру ещё не прискучила, и она выкладывалась на сто процентов.
Вбежав в квартиру, Алиса на ходу скинула туфли и бросилась к зеркалу:
– Ангелочек, а вот сейчас твои комментарии уместны, но я их почему–то не слышу.
Достав из шкатулки серебряные серёжки, она вставила их в уши. Покрутив головой, достала бусы из цветного стекла, но, вздохнув, кинула их обратно.
– Да, скудна девичья сокровищница, ох, скудна.
– Лисёнок, не расстраивайся, ты очень привлекательна и так.
Алиса безнадёжно махнула рукой:
– Не понять тебе моё горе, разум чуждый, не проникнуться девичьим несчастьем. Я как ёлочка новогодняя: всем нравлюсь и без игрушек, а праздник подарить не могу.
В прихожей раздался голос матери:
– И почему нас никто не встречает? Про события не тараторит, чаем не угощает?
Сняв серьги, Алиса выбежала в коридор. В прихожей раздевались мать и Эльвира Корнеевна.
– Ой, а я и не слышала, как вы вошли. Здравствуйте, тётя Эля! Мам, давай сумку, сейчас чайник поставлю.
– Здравствуй, солнышко, здравствуй. Веди нас в хоромы, хозяюшка.
Эльвира Корнеевна погладила Алису по голове. Мать застыла с плащом в руках.
– А что это у тебя с…
– Мама, все обсуждения потом.
И она по–быстрому смылась на кухню. Следом вошла Эльвира Корнеевна и, поставив на стол торт, достала с полки чашки.
– Не скучно в городе сидеть? А то поехали на дачу, там и показать есть кому чудо парикмахерского искусства. Книги мать потом привезёт с дядей Олегом. Как предложение, не нарушает планы?
– А вот я сейчас про планы всё и узнаю. Кому такую красоту на голове смастерила?
На кухню зашла мать и с интересом взглянула на Алису. Та с возмущением надула губки.
– Для себя любимой и для вас, завистницы.
Посмеявшись и проболтав до самого вечера, сидя за тортом, они договорились, во сколько встретятся на следующий день. Тётя Эля уехала с дядей Олегом, напоследок шепнув на ухо Алисе, что завтра будет сюрприз. Прибрав на кухне, разошлись и Алиса с матерью.
Включив проигрыватель, девочка забралась на кресло, но, послушав немного, встала и начала раскладывать кровать.
– Ангелочек, а давай сегодня полетаем. Сможешь, чтоб красиво и не страшно было?
– Конечно, Лисёнок, спокойной ночи…
– То яма, то канава,
То вверх, то вниз, то вбок.
Дорога доконала
Начальника дорог, –
помахивая свежим «Крокодилом», Эльвира Корнеевна с чувством цитировала фельетон из журнала. Так, с шутками и пожеланием для начальников всех кар, и земных, и небесных, добрались до дачи.
Зеленогорск встретил свежестью умытых дождём садов и чуть уловимым запахом Финского залива. Пока тётя Эля командовала разгрузкой вещей, Алиса прогуливалась по аккуратным гравийным дорожкам вдоль клумбочек и подстриженных кустиков роз. С берёзки возле забора неслась трель какой–то пичуги, весело жужжали над цветами пчёлы, равномерным фоном шелестели листвой деревья. Во всю эту природную симфонию вклинивались обычные звуки дачного посёлка: стук топоров, скрип калиток, гавканье собак, притягивая слух завершённостью мелодии.
– Что, заслушалась? А то я зову чай пить, самовар вскипел, а ты стоишь и не шелохнёшься.
– Хорошо тут как! Лепота!..
– Пойдём, «лепота», наслушаешься ещё.
В беседке, увитой плющом, колдовал над самоваром дядя Олег, напевая что–то морское из Бернеса. Повернувшись к входящим, он отмахнулся от назойливой мухи:
– Так, оставляю всё под ваш присмотр, там угли ещё, чтоб самовар не остыл. А я пойду забор поправлю да ехать надо.
Взяв сумку с инструментами, он пошёл за дом. Эльвира Корнеевна налила ароматного чая, пахнущего какими–то травками, и подвинула к Алисе вазочку с конфетами:
– Совсем ты, доченька, большая стала, вон и причёску какую сделала, не у всякой артистки такая есть. А мать беспокоится. Вчера, когда она спросила, для кого расстаралась, ты на неё так глазищами своими зелёными зыркнула, что она в тебе себя в молодости узнала. Парней одним взглядом сжигала, как хворост. А вот встретился ей в университете Виктор, папка твой, и не смогла с сердцем совладать, прикипела к нему.
– У меня не зелёные, как у матери, глаза, да и ни для кого я не делала причёску, самой захотелось.
– Не обижайся, вы со Светой мне как родные, потому и переживаю за вас, сердце болит. А глазки у тебя поменялись, просто не заметила ещё. Вот, держи сюрприз, что обещала.
Она достала маленькую малахитовую шкатулочку и, открыв, протянула Алисе. Там, на розовом бархате, лежали золотые серьги с изумрудными глазками и подвесками из рубина в форме крыльев.
– Мать перед эвакуацией подарила, «Крылья вестника» называются, они по женской линии в нашем роду передавались уж не знаю с каких времён. Когда девочки взрослели и к замужеству готовиться начинали, серьги как приданое от рода и преподносились.
Мне–то… ну, кто–то не дал счастья материнского, война ведь не только душу, а иной раз и тело калечит. Когда война началась, мы на проспекте Стачек жили, батька на заводе тракторном инженерил, а мамка дома была, болела – после родов с почками что–то случилось, да так и не оклемалась. Мне двенадцать годков стукнуло, здоровой девкой была, розовощёкой. Первый год–то надеялись, что вот–вот ворога обратно погонят, а как в кольцо Ленинград окружили, тут уж тяжко стало. Отец–то только один рабочий паёк имел, а мы, значит, на иждивенческие карточки хлеб получали. Мать совсем ослабла, да и лекарства какие–то были нужны, а где их взять? Вот зимой я и пошла к отцу на завод работать. Болванки железные из цеха в цех тягали в корытах деревянных, по снегу они скользят, как санки, а по полу на маленьких колёсиках катятся на одной бабьей силе…
Обстрел застал меня посреди двора: и страшно, и санки не бросишь. За каждую партию расписывались, а за утрату под суд могли отдать. Вот под грохот и тащила к цеху корыто это проклятое, а потом громыхнуло рядом – и темнота, ничего не помню. Контузило и спину всю кирпичом битым и стёклами посекло. Вот стекляшка одна мелкая в меня и влетела. Врачей–то опытных на фронт забрали, а фельдшерица зелёнкой ссадины помазала, и всё. Тогда я и слегла, к февралю подняться уже не могла, а доктора на контузию всё списывали.
Отец совсем сдал,