Короткий миг удачи (Повести, рассказы)

— У ней волосики какие-то… как искупалась, — проговорил он, неловко отъезжая вместе с креслом, чтоб не мешать Клавдии прибирать на кухне.
— У кого волосики? Ах, ты опять… Да ну, просто баловалась перед сном. С ней, если хочешь знать, нет никакого сладу. У меня иногда зла не хватает. А Соня, бедная, так чуть не плачет. Геш, будь ты с ней, пожалуйста, построже.
«Ну да, ну да», — опять кивал он утомленно, но возражать и тут не захотел. Конечно, жаловаться будет эта Соня! Растет Маришка, и неудобный становится ребенок. Им бы как плюшевого зайца. Скажи: ложись — уляжется, скажи: замри — не видно и не слышно станет. А для Клавдии вообще: заявится, влетит как угорелая, потормошит, причмокнет в щечку и: «Возьми-ка ее, Соня, я пошла!..»
Одолевая зевоту, Скачков зажмурился и головой затряс, но все-таки не одолел: аж челюсти свело и показались слезы.
— Сейчас я постелю, — сказала Клавдия, ополоснув и вытирая руки. — Тебе надо выспаться. Я лягу с Соней и с Маришкой.
Он раззевался безудержно и, соглашаясь, замахал руками: давай, только скорее!
С кухни было слышно, Клавдия в комнате громыхнула диваном. Затем заскрипели дверцы шкафа. Она там ловко управлялась: раз — приготовлен для спанья диван, два — откуда-то появляются подушка, простыни, припрятанные до его приезда. Но и постель, разброшенная на диване, нисколько не меняла парадного убранства уголка квартиры, где не живут, а лишь изредка ночуют.
Роняя голову, боясь заснуть, Скачков поднялся мешковато с кресла: большой, нескладный в этой маленькой опрятной кухне. Фуфайку распирало на груди В дверях он крепко зацепился за косяк плечом и сонно покачнулся.
В комнате он сразу погасил свет, разделся и улегся в темноте. Заворачиваясь в простыни и в одеяло, вытягиваясь, начиная забываться, он успел подумать, что Клавдия опять брезгливо вынесла его потрепанную сумку с формой в коридор. Она сердилась постоянно, когда находила ее возле дивана, и выбрасывала, как вещь вульгарную, которой не место в чистых и ухоженных комнатах.
Назойливая муха, как ни старался отогнать ее Скачков, никак не отставала: побегала по трепетавшим векам, коснулась уха и щеки и стала щекотать в носу. Скачков, оберегая сон, со слабым стоном перекинул по подушке голову. Но от проклятой мухи не было спасенья, — теперь она упрямо норовила забраться в самый нос. Скачков чихнул, махнул рукой, и сон пропал.
В комнате было светло и солнечно, он медленно повел глазами. Кажется, в квартире уже не спали, — доносилось что-то с кухни.
Внезапно в глазах Скачкова мелькнул живой лукавый огонек, он сунул руку вниз с дивана и сразу же наткнулся на затаившееся тепленькое тельце в мягкой байковой пижаме. Радостный визг запрыгавшего, пойманного за рукав ребенка прогнал последнюю сонливость.
— А ты, маленький хулигашка! Ах ты, маленькая поросюшка!.. — растроганно приговаривал Скачков, втаскивая и укладывая Маришку к себе под одеяло.
— Пап, ты догадался да? Или ты подумал, что это муха? — допытывалась Маришка, прижимаясь, затихая рядом с ним. Ее восторженная рожица, всклокоченные волосенки торчали из-под одеяла.
— Му-уха! Конечно, муха. Муха-цокотуха!..
— Пап!.. — позвала шепотком Маришка. — Давай лежать тихонечко-тихонечко. Чтобы никто-никто не услыхал. Давай?
Скачков почувствовал, как колотится сердчишко присмиревшего возле него ребенка.
Они не виделись неделю, целую неделю, даже чуть побольше. Бережно, с опаской повернувшись на бок, Скачков большим корявым пальцем стал гладить приводить в порядок тоненькие бровки на задорной затаившейся мордашке.
— Я некрасивая еще? — тотчас же поняла его по-своему Маришка, проворно выпростала из-под одеяла руки, пригладила, прибила волосенки и вновь закуталась и замерла под одеялом. — Я еще не умывалась. Я еще как будто сплю. Хорошо?
— Валяй, валяй, — приглушенно басил он, стараясь тоже, чтобы разговор их слышен был поменьше.
— Ты вчера приехал, вчера? Я уже спала?.. А мы пойдем сегодня к обезьянкам? Я им печенье припасла.
— Обязательно!
Это у них давно стало привычкой: накануне матча, если играли дома, они на весь день отправлялись в зоопарк. В прошлый раз смотрели бегемота и бросили ему в корыто булку, но бегемот, ленивая гора тоскующего мяса, той булки не заметил или заметить не захотел, и Маришка огорчилась. Тогда они условились пойти, как можно будет, к обезьянам. Те попроворней, с ними интересней…
Стремительно вошла Клавдия, хозяйственная, в фартуке. Взглянула, увидела их вместе — рассердилась:
— Это еще что за номера? А ну-ка марш к себе! Марш! Быстро!
Скачков почувствовал, как напряглась всем телом под его рукой Маришка, миролюбиво попросил:
— Оставь ее в покое.
— Ты что, в своем уме? — накинулась Клавдия — с утра была не в духе. — Ребенок нездоров, а они тут… Марина, я кому сказала?
Скачков потрогал лобик, — кажется, горячий.
— Дай нам градусник, мы сейчас проверим.
— Я принесу! — с готовностью подпрыгнула Маришка, желая услужить, но лишь бы не было скандала.
— Я тебе принесу! — прикрикнула Клавдия, доставая из кармана фартука кругленький футлярчик. — Я тебе такое принесу!..
Встряхнули градусник, поставили, затихли. Клавдия что-то выговаривала Софье Казимировне на кухне.
— Вот видишь! — сказал притихшей дочери Скачков. А что «Вот видишь!» — он и сам не знал. Во всяком случае, ему тоже не хотелось, чтобы день, приятно намечавшийся, оказался испорченным с самого утра. — Ты лежи, я сейчас, — сказал он и сел, спустил с дивана толстые, в узлах закаменевших мышц ножищи. Натянул тренировочные брюки со штрипками и босиком, разлаписто шагая, вышел в коридор. Из кухни показалась Софья Казимировна, увидела его с могучей голой грудью и возмущенно своротила нос. Сконфузившись, он отскочил назад, загородился дверью, затем вернулся, чтобы надеть фуфайку.
— Пап, пап!.. — позвала, не пустив его, Маришка. — Вынимай скорее градусник! Уже тридцать семь. Сейчас мама придет смотреть. Если будет тридцать восемь, она нас никуда не пустит. — И столько хитрости, столько боязни потерять хороший день было в ее глазенках, что Скачков развеселился.
— Ах ты, маленький малыш! Нет, брат, давай все же посмотрим до конца.
— Да… — обиделась Маришка. — А вот будет тридцать восемь, тогда увидишь!
— Ну, брат… а что поделаешь? Нам вообще-то надо бы с тобой собаку завести. Ты хочешь собаку? Ма-аленькую такую псинку?
— Собаку? Собаку — это хорошо, — серьезно, рассудительно ответила Маришка, придерживая градусник под мышкой. — А может быть, еще не будет тридцать восемь?
Скачков проворно, головой нырнул в фуфайку и вышел. Фуфайка плотно обтянула тело. Застоявшиеся, тяжелые спросонья мышцы требовали привычной силовой нагрузки, и он, пока шел, поводил плечами, напрягал плечи, ноги, грудь. «Прекрасно… Отлично выспался!»
Когда он вернулся из ванной, Клавдия стояла у постели и озабоченно разглядывала градусник.
— Ну вот, тридцать семь и девять. Почти тридцать восемь. Все, пошли в постель! Геннадий, отнеси ее в кровать.
Маришка заморгала, заморгала, готовая заплакать. Скачков вздохнул, пожал плечами: дескать, ничего не попишешь.
— Это как же ты умудрилась, маленькая? — спросил он, забирая на руки ребенка. Маришка грустно обхватила его ручонками за шею.
В другой комнате, где снова была закрыта форточка, царил утренний кавардак: раскладушка, развороченные постели.
— Пап, — тихо позвала Маришка, едва он тронулся к окну, — пап, а от температуры не умирают?
— Ну что ты, маленькая, что ты!
— Я не хочу умирать, совсем не хочу. Там узко.
— Где — там?
— В гробике.
— Малышка ты моя!.. — Скачкова словно ударило по сердцу, и он, нагнувшись, подхватил ребенка под горяченькую спинку. Растроганно закрыв глаза, он слышал, чувствовал, как бьется его сердце: крупно, мощно.
— Не думай об этом, малышок. Не надо. Выздоравливай скорее.
— Что это она тут болтает? — спросила Клавдия, зачем-то ненадолго забежав из кухни.