Суровый воздух
Сигналил «желтобрюх». По привычке, укоренившейся с годами, летчики насторожились. Движение волной прокатилось по землянке. Хазаров снял трубку и, поговорив минуту, повернулся к летчикам.
– Генерал, – сказал он торжественно, – поздравляет личный состав полка и спрашивает, не будет ли возражений, если он приедет сюда, чтобы отпраздновать победу вместе с нами.
– Просите, просите! – зашумели в ответ десятки радостных голосов. – Отпразднуем. Столько ждали этого праздника!
Хазаров подумал о чем-то, погладил щеткой усы и, сняв трубку телефона БАО, коротко приказал:
– Начпрода ко мне. Немедленно!
Приказание командира, отданное в столь категорической форме, произвело на летчиков должное впечатление. Кругом одобрительно зашушукались, засмеялись. А капитан Рогозин проявил столь необычную для него покладистость, что не сделал ни единого замечания о недопустимости курения в помещении. Больше того, он включил все аккумуляторные лампочки над всеми столами!
– Праздновать так праздновать! – сказал он тоном человека, решившегося на отчаянный поступок.
В землянке сразу стало светло, празднично, как в клубе в торжественный вечер. Летчики сгрудились кучками, разговаривали, расходились, примыкали к другим и понемногу выходили за дверь – на воздух.
Вскоре внизу осталось лишь несколько человек. У столба, подпирающего бревна потолка, стоял Черенок и рассеянно глядел в синий четырехугольник оконной отдушины. Он думал о Галине. Мечта сбывалась. Теперь уж скоро. Теперь уж навсегда они соединят свои жизни. Само собой разумеется, он останется по-прежнему военным летчиком, а она по окончании университета будет преподавателем.
Внимание его привлек разговор у двери землянки. Оглянувшись назад, он увидел Оленина и полкового врача Лиса. Оленин в сотый раз пристрастно допрашивал врача о последних достижениях советской медицины, о способах понижения кровяного давления. Он все еще лелеял мечту стать истребителем – летать на сверхскоростных машинах.
Остап и Таня, никем не замечаемые, сидели в полутемном углу. Остап что-то тихо говорил. Таня слушала и с трогательной нежностью глядела на него. Неожиданно ее лицо стало серьезным, она глубоко вздохнула.
– Ты что, Танек? – озабоченно поднял на нее глаза Остап.
Таня молча кивнула в сторону Попова. Тот, откинувшись на спинку стула, устало склонив на грудь седеющую голову и полузакрыв глаза, о чем-то мучительно думал. О чем?
Из-за перегородки узла связи вышел Рогозин. Торжественно проследовав к своему столу, он уселся на стул и очистил перо. Прошнурованная толстая книга лежала по-прежнему на середине стола. Рогозин перелистал пронумерованные страницы, испещренные многочисленными записями, придвинул поближе лампочку и тем же каллиграфическим почерком, только гораздо крупнее, записал:
«9 мая 1945 года в два часа десять минут получено сообщение об историческом событии. Славной победой советского оружия закончилась Великая Отечественная война».
Положив перо, он закрыл книгу и придавил ее широкой ладонью.
– Все! – сказал он и, накинув на плечи шинель, медленно пошел к выходу.