Некрасов

 
 
И пришлось нам нежданно-негаданно
 
Хоронить молодого стрелка,
 
Без церковного пенья, без ладана,
 
Без всего, чем могила крепка…
 
Без попов!.. Только солнышко знойное,
 
Вместо ярого воску свечи,
 
На лицо непробудно-спокойное,
 
Не скупясь, наводило лучи;
 
Да высокая рожь колыхалася,
 
Да пестрели в долине цветы;
 
Птичка Божья на гроб опускалася
 
И, чирикнув, летела в кусты.
 
 
И тянется, тянется задушевная песнь погребения, и чувствуешь, как сами русские нивы не только схоронили, но и будут хранить покойный сон юноши:
 
 
Меж двумя хлебородными нивами,
 
Где прошел неширокий долок,
 
Под большими плакучими ивами
 
Упокоился бедный стрелок.
 
Будут песни к нему хороводные
 
Из села по заре долетать,
 
Будут нивы ему хлебородные
 
Безгреховные сны навевать.
 
 
Эти хлебородные нивы и те, кто над ними трудится, пробуждают в Некрасове живые нелицемерные струны, – и точно приводит их в музыкальное движение тот самый ветер родных полей, от которого выгибаются дугою, целуясь с матерью-землею, колосья бесконечных нив. Все трудящиеся и работающие, все голодные и холодные, все униженные и обиженные, несомненно, в лучшие, истинно некрасовские мгновенья его духа имеют к нему желанный доступ. Он от всего сердца оказывает им свое человеческое и поэтическое гостеприимство. Крепостное право, великая неправда рабства, в самом деле разъело ему душу; и вот, сам жертва, моральная жертва его, он глубоко сочувствует другим мученикам общественного зла. И терзает его классическая русская рифма:
 
 
Голодно, странничек, голодно,
 
Холодно, родименький, холодно!
 
 
И в эти же непетербургские минуты, когда Некрасов вспоминает серебряную полосу родимой Волги или идиллию маленького городка, где
 
 
Время тянется сонливо,
 
Как самодельная расшива
 
По тихой Волге в летний день, —
 
 
в эти минуты ясно видать, что поэтом города он сделался в силу рокового недоразумения, невольно и неохотно повинуясь жестокому капризу жизни, что первее в нем стихия кольцовская, народническая, та нормальная, здоровая поэзия, которая рождается от прикосновения к земле, – и такой гнетущей тоскою по родине, тоскою по природе звучит у него этот призыв: «Ах, уйдите, уйдите со мной в тишину деревенского поля!»
 
 
Опять она, родная сторона,
 
С ее зеленым, благодатным летом —
 
И вновь душа поэзией полна…
 
Да, только здесь могу я быть поэтом!
 
 
Стоит отхлынуть петербургской волне, стоит Волге, его и всей России-матушке, одержать верх над Невою (вот две соперницы, которые полем своей битвы избрали душу Некрасова), и сейчас же взамен газетного языка появляются у него все эти «облака дождливые, как дойные коровушки», все эти чисто русские выражения и сравнения, иногда задорные, язвительные, чаще горестные, как название смерти «гостьей бесподсудной, бесплеменной, безродной», появляется у него это причитание матери над умершим ребенком:
 
 
Ой, плотнички-работнички!
 
Какой вы дом построили
 
Сыночку моему?
 
Окошки не прорублены,
 
Стеколушки не вставлены,
 
Ни печи, ни скамьи!
 
Пуховой нет постелюшки…
 
Ой, жестко будет Демушке,
 
Ой, страшно будет спать! —
 
 
или другое причитание – матери над дочерью-невестой:
 
 
Как рыбка в море синее
 
Юркнешь ты! как соловушко,
 
Из гнездышка порхнешь!
 
Чужая-то сторонушка
 
Не сахаром посыпана,
 
Не медом полита!
 
Там холодно, там голодно,
 
Там холеную доченьку
 
Обвеют ветры буйные,
 
Обграют черны вороны.
 
Облают псы косматые,
 
И люди засмеют! —
 
 
или эта дышащая лукавством и счастьем девичья отговорка:
 
 
Ах! что ты, парень, в девице
 
Нашел во мне хорошего?
 
Где высмотрел меня?
 
О святках ли, как с горок я
 
С рябятами, с подругами
 
Каталась, смеючись?
 
Ошибся ты, отецкий сын!
 
С игры, с катанья, с беганья,
 
С морозу разгорелося
 
У девушки лицо!
 
На тихой ли беседушке?
 
Я там была нарядная,
 
Дородства и пригожества
 
Понакопила за зиму,
 
Цвела как маков цвет!
 
А ты бы поглядел меня,
 
Как лен треплю, как снопики
 
На риге молочу…
 
В дому ли во родительском?..
 
Ах! кабы знать! Послала бы
 
Я в город братца-сокола:
 
«Мил-братец! шелку, гарусу
 
Купи семи цветов,
 
Да гарнитуру синего!»
 
Я по углам бы вышила
 
Москву, царя с царицею,
 
Да Киев, да Царьград,
 
А посередке – солнышко,
 
И эту занавесочку
 
В окошке бы повесила,
 
Авось ты загляделся бы,
 
Меня бы промигал!.. —
 
 
и все эти другие самоцветные камешки, извлеченные из сокровищ народного творчества и естественной красотою своею скрасившие однообразную и надуманную поэму о том, кому на Руси жить хорошо.
Правда, и на самой народности Некрасова, словесной народности, лежит печать литературы, и кое-что здесь искусственно, – но в общем неоспоримо слышны у Некрасова отголоски русского голоса, эхо русской родины, и есть у него живая самобытность, и ярко светится в ней самое ядро души русской, – и в симпатическом горении горит перед ним душа самого поэта. «За каплю крови, общую с народом, прости меня, о родина, прости!» – умолял Некрасов, и все эти стихи действительно обнаруживают его кровное родство с народной стихией, которая и не может ему не простить…
Тогда, в недолгое и оспариваемое царствование Волги-победительницы, возникают у него оригинальные и смелые образы, какая-то интимная мелодия стиха, и даже слова и обороты прозаические, от того, что они удостоились попасть в стихотворение, получают как бы освящение от поэзии, приобщаются к ней и преображаются в художественную ценность. Тогда для него в морозный день
 
 
…солнце, кругло и бездушно,
 
Как желтое око совы,
 
Глядело с небес равнодушно
 
На тяжкие муки вдовы, —