БП (СИ)
– В карманах и за голенищами у всех пусто.
Шепчу в ответ:
– Достань кляпы, разговаривать будем.
На меня в неярком утреннем свете смотрит заросший, всклокоченный, до черноты грязный мужик в изрядно излохмаченной солдатской форме Российской армии.
Так, а ведь мы все в балахонах, формы не видно, карабины немецкие… А вот на всякий случай проверим их на «вшивость». Делаю знак рукой «тихо» Михалычу и начинаю спектакль:
– Вер зинд зи, русише швайне? (Кто вы такие, русские свиньи?)
И смотрим на реакцию. Собеседник широко раскрывает глаза, полные отчаяния, судорожно глотает… Так, товарищ в ступоре. Второй, весь какой-то округлый и мягкий даже с виду, лежит на земле и дрожащими губами что-то шепчет, похоже – «Отче наш» читает, глаза плотно зажмурены, – сильно боится.
– Твою ж мать!.. Опять немчура…
Это уже третий, которого заломать сразу не смогли. Внешне – самый опрятный, в смысле, видно, что следит за одеждой, даже сапоги почище, чем у других. Лет тридцать-тридцать пять, коренастый, плечистый, широкая борода, фиолетовый синяк на одной скуле, большая ссадина на другой, хотя мои его по лицу не били. Пронзительный злой взгляд… Столько ненависти в глазах я никогда не видел!
Похоже, не «засланцы». Добро, меняем язык:
– Ну, доброго вам утречка, славяне.
И теперь шесть изумленных глаз смотрит на меня, аж стыдно немного стало. Михалыч приходит на выручку и принимается за допрос:
– Ты кто таков будешь, мил человек? Откель здесь взялся и что делаешь?
– Бомбардир-наводчик 6-й батареи 77-й артиллерийской бригады Савелий Малышев. Из плена я бегу, трое нас. Сначала убежало с десяток, да немцы по следам собак пустили. Мы-то ручьем в сторону ушли, а остальных – порешили, наверное…
– Когда и где это было?
– Да дня три как тому назад. А где – не знаю. Шли на восход, отсыпались в лесу… А вы кто будете? Вы же наши, рассейские?
– А вот это тебе знать пока необязательно. Ты посиди, отдохни малость, а я с другими побалакаю. Гриня, давай второго, который вам всем чуть не навалял… Ты кто будешь?
– А человек я русский буду! Тока вот не знаю кто вы есть, и как к вам обращаться – тоже мне неведомо!
Пора брать дело в свои руки. Больно уж норовистый собеседник попался. Весь напрягся, будто пытаясь порвать путы.
– А не боишься так разговаривать с русским офицером? За такое можно и под суд загреметь.
Собеседник даже оскалился по-звериному. Такое ощущение возникло – с волком, загнанным в угол, разговариваю. Вот этого силой не возьмешь. Скорее в глотку вцепится, умирая, но зубов не разожмет.
– Не вижу я пока офицеров! Каких-то мужиков в дерюжках вижу, а более – никого!
– Стоять! – это я уже казакам, которые собрались поучить вежливости грубияна с помощью сапог. – Пока он несвязанный был, не сразу его одолели, а теперь уж чего силу показывать?
Неторопливо расстегиваю свой балахон, показываю погоны:
– Этого достаточно? Теперь будем разговаривать?
– Встал бы во-фрунт, Ваше благородие, да руки-ноги связаны. Стрелок 2-й роты 1-го батальона 53-го Сибирского полка Семен Игнатов. Вместе с ними из этапного лагеря бежал.
– Это тебя в лагере так разукрасили? Германцы?
– Не-а, не только. Свои тоже постарались. За то, что своровать у раненых одежку, да сапоги не дал.
– Я так подозреваю, им не меньше досталось.
– Руки-ноги не ломал, жить будут, паскуды.
– Ладно. Гриня, развяжи их, и давай третьего сюда. Уже намолился за это время на год вперед, наверное.
– Ваше благородие! Обозный ездовой 6-й батареи 77-й артиллерийской бригады Платон Ковригин!
– Да не ори ты так, всех немцев в округе перебудишь. Тебя же обратно в плен и заберут.
– Не, никак не можно нам в плен. Очень уж там плохо. Мы лучше к своим…
– Он со мной с одной батареи, Ваше благородие, – пояснил бомбардир. – Нас тогда пятеро осталось…
– Так, добры молодцы, голодные наверняка? Митяй, твои сегодня кашеварят, добавь одну банку тушенки им на троих, и чаю побольше заварите. Завтракаем и идем дальше.
Обращаюсь к бывшим пленным:
– Сразу много не дадим. А то с голодухи наедитесь, потом животами маяться будете, все кусты по дороге обгадите. Да и гансы по запаху безо всяких собак след возьмут.
Ели быстро, но без суеты. Михалыч отдал новеньким запасную ложку, и они по очереди быстренько прикончили банку «диетического» продукта из говядины. Ковригин чуть ли не до блеска вылизал ложку, потом, глядя голодными глазами на казаков, и скорчив умиленно – жалкую физиономию попытался канючить еще кусок сухаря, но сибиряк его приструнил:
– Платошка, уймись! Сейчас набьешь пузо до отвала, потом и помереть с обжорства можешь. Я такое в тайге видел, как с голодухи мужики на заимке нажирались, потом от заворота кишок помирали. Так же хочешь? Терпи! Вона, чай пей.
– Семен. а ты сам откуда родом будешь?
– Я-то сам, Вашбродь, из Томской губернии, родом из села Колпашева…
– Ух, ты! Земляк, значит. Я сам – томич. Доводилось про ваше село слышать. Говорили, богато живете.
– А что не жить, земля щедрая. Обь, да Кеть рядом, тайга вокруг богатая. Рыбу артельно ловили, опять-таки к вам в Томск везли. Опять же – кедровый орех, ягоды, грибы. На охоту ходил с малолетства. Как десять годков минуло, меня батя стал в тайгу с собой брать. Заимка у нас своя была. Лося, медведя добывали, пушного зверя били.
К нашему разговору стали прислушиваться.
– А в армию как попал?
– Батя меня женил пять лет назад, женка сама с Новониколаевска. Там и поселились. А когда война началась, меня, как запасного, и мобилизовали. В сентябре 14-го отправили на фронт, а второго ноября первый бой приняли, который чуть последним не оказался… – Семен испытующе смотрит на меня, потом решается говорить дальше. – Извиняйте, Вашбродь, за правду. Командир наш, полковник Свешников, выгнал всех в атаку в чисто поле. Без артиллерии, без разведки, как коров на пастьбу. Германцы нас из пушек и накрыли. До окопов германских дойтить даже не успели. Сам-то командир в окопе командовать остался. От полка за три дня человек триста строевых осталось. Свели нас в роту, да в соседний 55-й временно отправили. Потом уже пополнение прибыло, снова мы полком стали. Тока вот офицеров старых осталось всего четверо, остальных сразу из школ прапорщиков прислали, – он зло сплевывает на землю и опять смотрит на меня, – молодых, да зеленых, пороха не нюхавших…
– Не горячись, земляк. Я понимаю: плен, побег… Но начальство судить – не наше с тобой дело. А к немцам-то как попал?
– Охотников в разведку выкликали, я и пошел. Языка взяли, да когда обратно ползли, сумел он, подлюка, тряпку изо рта вытолкнуть и на помощь позвать. На нас германцы и навалились, не сумел отбиться. Вот в лагере и оказался, там с Савелием и Платошкой сошелся? Потом, когда разговоры пошли, что в Германию повезут, решили бежать… Ну, а дальше – с вами повстречались…
Новое место дислокации организовали на другом краю леса, примыкавшего к фольварку. Нашли полянку с небольшим ручейком метрах в пятидесяти от края массива, выставили дозорных, затем я собрал всех оставшихся для постановки задачи:
– Слушаем все сюда, и смотрим на карту. Через полчаса первая пятерка выдвигается для наблюдения к железнодорожной станции. Гриня, как следует проверь своих. Я и Андрейка идем с вами. За пулеметчика остается Федор. Остальные ждут нас здесь до утра. Михалыч, если мы не придем к рассвету, уводишь группу дальше, вот в этот лесок, там ждете нас до обеда, после продолжаете рейд самостоятельно. Но надеюсь, до зтого не дойдет. Дальше, устрой новеньким банно-прачечный день, в смысле – пусть отмоются, приведут себя в порядок – ручей рядышком. С трех сторон не виден, а со стороны дороги – пошлешь пару человек в секрет на время купания. Пусть смотрят за ними и за дорогой.
Оборачиваюсь к «гостям»:
– Вам выход из лагеря запрещен. Мы вам верим, но это – необходимая предосторожность. Даже до ветру вдвоем ходить. Понятно?