Змеиное варенье (СИ)

Спокойствие гаяшимца дало трещину, он поперхнулся чаем и нервно поставил фарфоровую чашку на столик.
— Достопочтимый инквизитор, уверяю вас, это досадная ошибка, которая положила начало ужасному недоразумению между нашими странами. Мужественность благородного Гук Чина, достойного сына великого отца, гаш-и-мана Сы Чина, не подлежит сомнению. И я в смиренной просьбе склоняю голову перед вами в знак доверия к вашей благоразумности.
Речь маш-уна была гладкой, словно шелк, она укутывала так, что к концу фразы успевал забыть ее начало. Я встряхнул головой, отгоняя словесный туман.
— Достопочтимый маш-ун, обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы эти сведения не вышли за пределы этого места. Однако, со всем уважением к вашему сану, для проведения дознания мне необходимо установить, с кем встречался Гук Чин, поскольку возможно, что его любовник…
— Вы ошибаетесь…
— Довольно пустых слов. Мне известно, что Гук Чин посещал "Храм наслаждений", где мог встречаться с любовником.
— Благородный Гук Чин был молод и полон мужской силы, и я не вижу в этом ничего дурного, — покровительственно улыбнулся мне Уль Джен. — Святой Престол восточного обряда более терпим в вопросах плотских наслаждений, ибо излишняя застенчивость для мужчины часто становится помехой на пути к совершенству. Уверяю вас, Гук Чин не был мужеложцем.
— Вы будете оспаривать очевидные доказательства, обнаруженные во время вскрытия?
— Достопочтимый инквизитор, мы провели собственное внутреннее расследование, во время которого выяснилось, что Гук Чин действительно получил травму в юном возрасте…
— Обождите, вы имеете в виду, что его кто-то… снасильничал?
Лицо маш-уна на мгновение стало злым и неприятным, но в следующую секунду разгладилось и вновь сделалось невозмутимым.
— Никто бы не посмел совершить такое. Это был ужасный несчастный случай.
— Да нет, постойте… Как это возможно? — я осекся под мрачным взглядом церковника. — Ладно, пусть будет несчастный случай. В любом случае я бы хотел увидеть господина посла и лично задать ему несколько вопросов.
— Конечно, только вам придется немного подождать. Гаш-и-ман Сы Чин занят государственными делами, но он непременно вас примет. Желаете отдохнуть в Шелковых покоях в его ожидании?
Я нахмурился, понятия не имея, что за Шелковые покои, и отрицательно покачал головой.
— Что ж, похвально… Тогда не откажите составить мне компанию в медитативной молитве.
Маш-ун неторопливо встал и пошел, нисколько не сомневаясь, что я последую за ним. Впрочем, отказаться под убедительным предлогом я уже не мог, поэтому двинулся за ним. Мы пошли по ажурным переходам, не укрытых от сильных порывов ветра и крупных лепестков снега в лицо. Глядя на деловито снующих полураздетых рабов и невольниц с закрытыми от постороннего лицами, но с обнаженными плечами и прочими прелестями, я невольно ежился и плотнее запахивал на себе мантию, терзаемый дурными предчувствиями.
Павильон, в который меня привел маш-ун, ослеплял своей изящной роскошью. Стены были выложены искусной мозаикой в светло-зеленых и золотых тонах, а восточная сторона, по обыкновению, представляла собой сплошное окно, щедро наполняющее комнату светом и воздухом. В центре комнаты был круглый бассейн, от которого поднимался теплый пар, насыщенным молитвенными благовониями. Он смешивался с пьянящими ароматами редких цветов в фарфоровых вазах и подхватывался золотыми курильницами. На кипарисовом столике, инкрустированном нефритом, стояла скромная на первый взгляд, но чудовищно дорогая закуска из свежих зимних фруктов и прозрачное вино в хрупких бокалах. Я перевел недоуменный взгляд на своего спутника, но он даже не соизволил что-либо пояснить. Маш-ун ступил вперед и небрежным жестом скинул с себя шелковую мантию, которую тут же подхватил вынырнувший из теней слуга.
— Омовение в горячем источнике перед молитвой способствует очищению не только тела, но и духа, — обронил Уль Джен, обнажаясь до исподнего и скрываясь в исходящей паром воде. — Присоединяйтесь, достопочтимый Тиффано.
— Я предпочитаю воздержаться, — пробормотал я, судорожно раздумывая, что делать. Раздеваться и оказываться в столь уязвимом положении мне совершенно не хотелось.
— Вы отказываетесь разделить обряд молитвенного очищения? — в голосе маш-уна появилась ленивая угроза, он расслабленно прикрыл глаза, погрузившись по горло в горячую воду. Глупо, но мне стало интересно, что он будет делать, если ненароком замочит накрахмаленную шелковую шапочку нежно-лилового цвета, отличительный знак его высокого сана, который скрывал его длинные волосы.
— Молитва — это смирение тела и духа, а не умащение их неуместной роскошью… — неосторожно вырвалось у меня. Разительный контраст с холодом снаружи и удушливым теплом этой комнаты вызвал испарину, я оттер лоб и повернулся уйти.
— Вы пытаетесь оскорбить меня, отвергая обычаи моей страны? Вы осознаете, как это может быть расценено послом?
Я застыл, понимая, что попался. Уход означал разрыв дипломатических отношений с гаяшимцами, но оставаться было опасно… Молодой южанин-невольник почтительно склонился передо мной, готовый принять мою мантию. Я невидящим взглядом уставился на его блестящие темные волосы и худые бледные плечи, пытаясь понять, в чем же подвох. Курильницы? Я втянул воздух, пытливо прислушиваясь к ощущениям. Обычные молитвенные благовония, сладковатой примеси опиума нет. Фрукты и вино? Я не собираюсь их пробовать. Вода? Но церковник первым вошел в купальню, он дышал тем же воздухом, что и я, поэтому дальше стоять столбом было уже опасно. Я неохотно разделся и последовал за маш-уном в горячую воду. Какое-то время молчание успокаивало мой слух, но потом церковник заговорил, не открывая глаз.
— Единый безмерно щедр в своей милости к нам. Горячие ключи, обнаруженные при постройке посольства, позволяют наслаждаться теплом в любое время года. Взгляните на восток, достопочтимый Тиффано. Там, за стеклом, сад и деревья, укрытые снегом, там зима, а здесь вечное лето. Разве это не заслуживает восхищения и вдумчивого размышления в молитве?
— Я безмерно уважаю ваши обычаи, однако…
— Верно, наши обычаи различаются, однако все мы — дети Единого и произрастаем от его питающей веры, как ветви могучего древа. И нет в том беды, что мы, его восточные цветы, тянемся к восходящему солнцу, через красоту и услаждение духа и тела пытаясь познать бесконечность божественного замысла…
Мне вдруг стало безмерно стыдно за свои подозрения собрата по вере в нечистых помыслах, поэтому я честно ответил:
— Это ваше право, достопочтимый маш-ун, поэтому милостиво прошу вас помнить, что лучи восходящего солнца могут быть губительны для нас, его южных плодов, иссушенных на бесконечном пути познания через усмирение плоти.
Церковник негромко рассмеялся и ленивым жестом подозвал слугу, чтобы тот подал ему запотевший бокал.
— Вы мне искренне нравитесь, достопочтимый Тиффано, но я слышу в вашем голосе сомнения. И мне горько, что вы видите во мне погибель… Простите, вино не буду вам предлагать, поскольку вы все равно откажетесь.
Я только сейчас позволил себе расслабить мышцы, чувствуя, как вода смывает тревоги и успокаивает растревоженные раны. Не хотелось думать о холоде и ветре снаружи, как и о той грязи, в которой мне приходилось копаться, но увы…
— Мне бы хотелось понять, зачем вы тратите мое время на обряд очищения, безусловно важный, но не тогда, когда на счету каждая секунда. По горячим следам найти колдуна всегда больше шансов…
— Созерцательные раздумья должны предшествовать действиям, особенно когда на счету не секунды, а целые жизни.
Я решился на мальчишескую выходку и задержал дыхание, с головой погрузившись в горячую воду и скрываясь от пытливого взора собеседника. Когда я вынырнул через несколько секунд, то маш-ун продолжал все также спокойно разглядывать меня.
— Вам нравится, достопочтимый Тиффано? Оглянитесь еще раз, чтобы оценить роскошь и красоту этого места. Оно может стать и вашим тоже. Ветер перемен может склонить ветви древа Единого как на юг, так и на восток. Вы молоды, но не глупы, наивны, но чистосердечны, а еще я слышал, что вы отмечены благодатью Единого прозревать будущее.