Мелхиседек

своих сродственниках. Какая историческая необходимость могла
породить собой такую жизненную нагрузку? Разве не проще было бы жить вообще без этого? Что
человеку до необъятного и непонятного по деталям государства и до всех остальных "наших", которых он вообще не знает, а если и знает, то, только ругаясь в метро, или толкаясь на
лестничной очереди в столовой летнего курорта? За что человек любит свое государство и его
ущербы с внешней стороны переживает, как личные оскорбления? Ведь государство ему - не
мать, не жена, не сестра и даже не друг детства. Он может принимать его полезность и по
достоинству ценить его преимущества, но откуда любовь, как мера гражданской нравственности?
Очень полезна и имеет многие преимущества, например, некоторая работа. Но одну и ту же
работу могут одни любить, а другие не любить - никто не скажет, что подл или дурен тот
человек, который не любит свою работу. А любовь к Стране опять действует в качестве
обязательного элемента нравственности в человеке, без которого он презираем как предатель.
Придти такая общая для всех программа может только от Бога, поскольку сам смысл такой любви
никак не проистекает из ее необходимости по историческим предпосылкам или историческим
преимуществам для человека, ведь, почему бы и не поменять страну, как работу? А потому.
Впрочем, гораздо проще эту мысль выразить на другом примере, более волнующем душу.
Когда человек отказывается от земных радостей и, борясь со своей плотью, ставит перед собой
идею безбрачия, то мы это называем аскетизмом. То есть отказом от удовольствия через борьбу с
ним своими добровольными запретами в душе. Это (почему-то) приравнивается к нравственному
подвигу и считается, что на такое идет только тот человек, душа которого попала под
непосредственный взор самого Бога, потому что земные целесообразности не могут порождать
желания аскезы. Только мистически-божественные повеления духу могут быть его источником.
Пусть так. Скорее всего, это действительно так. Но разве брак - это не форма аскезы? Разве есть
хоть какие-то выгоды для плоти в том, что по незыблемому закону морали в браке должна
сохраняться верность? Если бы мораль не препятствовала непринужденному половому
соединению любых людей, понравившихся друг другу, то разве от этого меньше в мире стало бы
радости и счастливого огня для людей? Откуда, если брать природу человека, могла из нее
породиться такая установка на добровольный отказ от получения единственно настоящего
удовольствия, возможность которого Бог нам показал, но не дал? Какими такими усилиями своей
души или генов человек мог решить для себя, что пусть будут не спеты сотни этих пленительных
дуэтов, пусть будут не слиты сотни этих душ в одном взрывном порыве, пусть мелькнут и
430
исчезнут навсегда в мимолетных встречах жизни люди, сока тела которых никогда не познать, пусть взметнутся и сразу же угаснут искры в глазах, говорящих друг другу "я тебя хочу", из-за
того только, что сказать такое не глазами - нельзя? Неужели сам человек решил, что так для
него будет лучше? Неужели в этом есть хоть какой-то смысл для истории, экономики, политики, размножения, выживания или для безопасности, который мог бы пересилить собой это
подавляемое всеми, но не оставляющее никогда влечение к новому партнеру? И разве не
противодействует это тому, что заставляют делать гены? Что породило эту добровольную
повсеместную жертву, которую бездонно пожирает время и старость? Кому бы это мешало, если
бы это было столь же нравственным, как подать руку или сделать комплимент? Откуда этот
закон, переступая который в открытую, люди в итоге саморазрушаются? Такой закон человеку
мог установить только Он, ибо только Его закон может довлеть над нашей природой, и только
Ему ведомо - в чем смысл этого ограничения.
На одном этом примере уже видно, что нравственность не может быть предметом личных
потребностей, а скорее, наоборот, она есть ответ на некий сверхличный человеку заказ, осуществленный через общественное, то есть историческое, содержание постоянно усложняемой
формы. Условия нравственности, таким образом, формируются извне мира, а