Архивы Поребирной Палаты

на осколки и стал
непреодолимо разделен.
То во мне, что в Пустошь ушло ради Чиллы, оказалось нигде, потому что ничего не видело, не слышало, не ощущало и было
наполнено старым миром. А то, что было во мне старым миром, было тоже нигде, потому на самом деле я был уже в Пустоши. И
меня разорвало мое разделенье.
77
Сокрушило это мой дух, ибо время мое разделилось на два
пребыванья нигде.
Я не мог ни в одном из времен получить себе выбор. Потому
что, если бы я отказался от Пустоши, то оказался бы в старом
мире, из которого Чилла гнала меня в Пустошь искать к ней
дорогу.
Так я оказался нигде.
Я попробовал, было, звать самого себя – но было внутри меня
все неразличимо так же, как и снаружи меня! Как будто Пустошь
вошла в меня и опустошила…
Но потом я не согласился на этом, и помирил разделение свое
тем, что сумел отыскать в себе то, что со мною везде обретало – во
всех тех безвременьях, куда провалился я, было, себя утерявши! Я
сыскал в себе то, что меня съединило из разных частей!
Оно было общим для всех осколков Болонда, и это было –
боль! Потому что по боли своей я себя узнавал на ухабах пустого
скитания в любой из отпавших частей, потому что по боли своей я
себя находил и по боли своей отличал в пустоте пустоты
наступившей все отпавшие части себя…
Ибо, если одна есть великая боль у всех разделенных частей –
то, как же можно считать это всё разделенным?!
И когда съединился я в боли своей, то обрел я и время своё –
время Болонда!
И когда съединился я с болью своею, то обрел я великую силу
сознанья! Стало резко, вдруг, в мыслях моих, когда боль ухватил я
себе в обретение времени!
Стал я, вдруг, снова видеть глазами, и заслышали уши опять
мои звуки от чуждой округи, восприяла щека ветерка полуденного
жар, и подошвы мои ощутили, неведомый ранее, камень дорог.
А дороги меня направляли уклонами к водным преградам.
Много раз погружался я в волны каверзных рек и нырял поперек
их студеных течений. С каждым новым таким погруженьем всё
редела во мне вата сознанья, а в конце стали мысли мои сильно
ясны, стали мысли мои досконально чисты. Стало резко отчетливо
в мыслях моих и шел я прямым путем на укос Изголовий
Небесных.
Но услышал от бархата женского голос с насмешкой: «Ох, дурачок, еще не знаешь ты, как может быть резко в мыслях
твоих… Оглянись! У каждого из них тоже было своё собственное
время».
Оглянувшись, как сказано было мне, я пришел в шаткое
состояние духа, потому что узрел нечто страшное. Узрел, что стою
на границе пустынного камня, за которым начинались пески, а в
тех песках громоздились всякие глыбы странного глянца, которые,
78
когда приглядеться, получалось, что каждая из них прежде была
человеком.
И видно было, что здесь, на границе камня и песка, каждый
человек когда-то мучительно превратился в каждый камень, что
виден вокруг.
И услышал от бархата женского голос с насмешкой:
«Вот, смотри, это те, кто в Пустошь пришли, как и ты. И у
каждого было время своё. Ты, видишь ли, женщину в камне, которая руки простерла к тебе? Это бросала она своего ребенка
назад из песков, чтоб остался тот жить,