Архивы Поребирной Палаты

этом вопросе
большим докой. Его называли Странник. Не потому, что он
странствовал, а потому, что считался странным.
У девочки с мячом была старшая сестра. Обремененный
роскошью старинных знаний и странного опыта, он рассказывал
сестрам забавные истории, веселил светлыми шутками и чем
больше они смеялись, тем больше излечивались его глаза.
В конце концов, его глаза стали видеть и светиться. А по
утрам первым чувством его охватывало счастье. И еще он заметил, что когда приходит к девочкам, то у него лучится балдахин. Не
очень ясная интуиция говорила ему, что этот свет немного и от
них…
Младшую он называл Звездочкой, а старшенькую – Царицей.
Они всегда выбегали в начало переулка к тому времени, когда он
должен был придти. Младшая звала его Энтони, а старшенькая –
Алексом. Скоро они стали неразлучными. Он всё время скучал по
ним, а они – по нему. Они звали его в каждое своё свободное
время, и он тут же бежал к ним, бросая всё остальное.
Он приносил им настурции, которые умел делать сам, смешивая собственную кровь с солнцем. Весь переулок сверкал
желто-красными корзинами, и на сестрах всегда был или венок из
настурций округ головы, или букетик, приколотый к платью.
Его ранг в их групповой иерархии был ему непонятен, но он
просто жил по линиям, отброшенным светом ожившего
ослепления…
Каждую ночь он тайком приходил в переулок и желал
девочкам спокойной ночи особым ударом сердца, который
52
слышали только они. И кто-то из них в окошко в ответ или три
раза включит-выключит свет ночника, или занавеску потрясет –
спасибо, и тебе, мол, тоже.
Всё это великолепие сломалось в один день…
Он приходил, но они к нему не выходили. Он желал им
спокойной ночи, но они не отвечали.
Потом они содрали все корзины с его настурциями со стен
переулка, а когда он говорил им «Здравствуйте», они говорили
«Нам некогда».
Если он задавал вопросы, они не отвечали. Если он заводил
свои истории, они говорили: «Нам скучно».
Лишь иногда они спрашивали: «Новости есть?». И, не выходя
к нему, закрывали окно, бывало, прямо посреди его речи.
Окончательно он понял, что привилегии закончились, когда
перестал лучиться его балдахин…
Неизжитое впечатление тоски вновь охватило его, а глаза
стали с шумом трескаться, изъедаясь канавами горя. Но, пока он
еще видел, он успел заглянуть в зеркало и понял – пора! Тогда он
прикрыл веки, и умер.
«Странник умер! Странник умер!» – радостно бегали по
городу дети. А взрослые встали, перекрестились на восток, и
сказали: «Ну, слава Богу!».
«Сами вы умерли» – подумал посох, глядя на небо сквозь
густую траву, – «И сами вы – странные. Я знаю – он не умер. Он
снова придет за мною, возьмет меня своими шершавыми ладонями, и мы снова будем вместе».
Посох усмехнулся и хотел вновь приснуть, но, вдруг, липкий
страх заполз в его душу – «а, вдруг, девочки окликнут? Не придет, ведь, тогда…».
«Не трусь, дурында, придет» – подумала трава – «Не
окликнут. Никто не вспоминает об