Книга без названия

стройной и
разумно верной.
Эти умнейшие люди видели, что мир устроен разумно, и эту
разумность они относили к внутренним свойствам самого мира. К
его живой способности.
Поэтому первый философ Древней Греции Фалес объявил
действие магнита доказательством наличия у неживой природы
психики (воли), а самый последний её философ, Аристотель, утверждал наличие индивидуальной программы развития в каждом
материальном предмете, что было практически анимизмом –
наделением предметов душой.
Греки так видели. Для них мир был наделен божественным
разумом в каждой мельчайшей частице – в кучке обычного песка, который можно сгорнуть в любом месте.
И мы помним, что произошло в эпоху Возрождения, когда
эллинская философия вернулась в Европу. «Возрождение» ведь
понимается нами в качестве двоякого культурного эффекта – с
одной стороны человек возродился в том смысле, что отбил себе
назад права на алкалоиды и оргазм, а, с другой стороны, произошло «возрождение» эллинских культурных доминант. В
Европе стало модно изучать эллинскую философию, эллинскую
науку и перенимать эллинские приемы в искусстве.
И, что же сразу произошло? Произошло то, что серьезная
философия в Европе мгновенно свернулась и в ней начался разгул
пантеизма.
Только Николай Кузанский фронт держал.
А все остальные рухнули в самые разнообразные версии
одушевления природы. Ибо вот это одушевление природы и
соединение её с божеством – это и есть непосредственно греческое
видение мира.
Поэтому и данная фраза из «евангелия» – расщепи дерево, раздроби камень и там будет Христос – это обычная декларация
пантеизма.
Отсюда мы и делаем вывод, что на самом деле данное
«евангелие» – это именно поздний греческий пересказ всякого
разного, слышанного или читанного по теме «Пришествие
Христа».
Кстати, у этого нашего «евангелия» есть прямой родственник
по методу работы – это «Евангелие от Луки».
Лука, как грек, пошел аналогичным образом – он собрал всё, что ему был известно о случаях исцеления больных Иисусом
Христом (Лука был врачом и поэтому интерес к этой теме
понятен), записал всё, относящееся к притчам Иисуса Христа
(Луке это было особенно интересно, ибо он был склонен к
литературе), и развесил всё это на том скелете, который уже был
собран до него в двух Евангелиях – в «Евангелии от Матфея» и в
«Евангелии от Марка».
Автор рассматриваемого нами апокрифа пытался сделать то
же самое, что и Лука. Наверное, не он один пытался это сделать.
Но Лука оказался лучше прочих.
Взрыв побочного творчества интеллектуальных греков, сопровождавший Благую Весть, был, очевидно, очень мощным, и
поэтому всё вот так и перемешалось в этом сборнике цитат из
«евангелия от Фомы» – не отделишь каноническое от вольно
приобретенного.
Всё это – издержки ажиотажа при осмыслении греками
Евангелий. Здесь автор, может быть, даже и не виноват в том, что
говорит загадками или утопает в неточностях. Это не его личное
творчество. Он просто пересказал всё, что слышал и всё, что
собрал по