Изменники Родины

Следующие были незнакомые…. но крайний слева?… Кто это?… На Марусю смотрели с исхудавшего лица очень, очень знакомые глаза, и в них бегали насмешливые искорки…
Витька Щеминский!.. Откуда он здесь?…
Комендант осмотрел шеренгу.
— Вер ист дер шеф-полицай? — спросил он.
— Кто начальник полиции? — повторил Конрад.
Вперед выступил еще молодой человек высокого роста в черном дубленом полушубке; лицо его было бы красиво, если бы не пьяная одутловатость и, главное, исключительно неприятный, наглый взгляд больших серых глаз навыкате.
«Иван Баранков» — так был записан этот человек в документе, удостоверявшем, что он является начальником липнинской полиции.
Комендант дал всем полицейские удостоверения на немецком языке и белые нарукавные повязки с черными буквами ОД (Орднунг-Динст), пообещал завтра выдать оружие и отпустил их, повторив несколько раз, что их обязанность состоит в том, чтобы следить за порядком в городе.
Виктор и еще один, невысокого роста, коренастый, рыжеватый парень задержались и подошли к Марусе.
— Привет! — сказал Виктор, протягивая ей руку. — Вы, значит, теперь паспортными делами заправляете?
Маруся кивнула головой.
— Оформите-ка мне это дело! — и он подал ей справку, что он, Виктор Степанович Щеминский, является в Липне местным жителем; написана справка была вполне грамотно, четким, с красивыми завитушками, почерком самого Виктора и только подписана Сальниковскими каракулями.
— Без паспорта могут придраться: я ведь из плена… И вот еще дружку моему тоже сделайте!..
Он подал вторую справку, также написанную его рукой, на имя Константина Петушенкова и указал на своего товарища.
… Кот!.. Знаменитый Кот!.. Вор, не выходивший из концлагерей!.. И этот оказался здесь!..
Когда полицейские ушли, Лидия Пузенкова, беженка из Днепровска, всего несколько месяцев тому назад обосновавшаяся в Липне, но тем не менее, знавшая о липнинцах все мельчайшие подробности, со значительным видом сообщила:
— Знаете, девочки, этот Баранков, который будет начальником полиции, он на самом деле — сын старого Сальникова, потому он его и сделал начальником…
— Почему же у него фамилия другая? — наивно спросила Таня.
— Ах, неужели непонятно? У старика есть жена, и еще была другая женщина… сын записан на фамилию матери… он незаконный, как раньше говорили, но все знают, что это его сын…
— Удивляюсь той женщине! — откликнулась на это сообщение Маруся. — Этот Сальников такой противный, что не поймешь, как с ним и одна-то жена жила, а тут оказывается, у него их несколько штук было…
— Да, да, вы правы! — подхватила с готовностью Лидия. — Он очень неприятный… А этот Иван Баранков, говорят, ужасный пьяница и такой развратный… Знаете, он первую жену бросил с ребенком, другая эвакуировалась, а теперь он живет с какой-то беженкой…
— Вообще, сынок в батю! — сделала вывод Маруся и взялась за переписку грозных «бефелей» на двух языках, так как посетителей больше не было.
Паспортная очередь уже схлынула. Теперь люди приходили поодиночке в течение целого дня и сдавали документы; под вечер комендант подписывал заготовленные Марусей аусвайсы, и на следующий день она их выдавала владельцам вместе с русскими паспортами.
Однажды пришла в комендатуру худая сгорбленная старуха в рваном пальто и, робко оглядываясь, как-то боком подала Марусе свой паспорт.
… «Златкина Рахиль Моисеевна, национальность — еврейка»…
В немецком аусвайсе графы «национальность» не было, и Маруся заполнила бланк, как обычно, но тут в дело вмешалась Лидия.
— Мария Владимировна! Как вы написали? Она ведь еврейка!.. Вы написали, что она еврейка?
— Этого негде писать! — сухо ответила Маруся. — Графы такой нет!..
— Но надо спросить!.. Нельзя же ей выдавать такой же паспорт, как всем нам!.. Она же не русская…
И Лидия бросилась к коменданту, который был в соседней комнате, и с помощью Конрада объяснила, что пришла «юде», и что нельзя же ей давать такой же паспорт, как русским!..
Маруся сидела над паспортами нахмуренная и то краснела, то бледнела; комендант, тоже нахмуренный, явился в обществе Лидии, сияющей от сознания исполненного долга, и потребовал показать паспорт еврейки.
Пришлось подчиниться.
— Юдин? — спросил комендант, внимательно разглядывая фотокарточку старухи.
Маруся молча кивнула головой.
Тогда немец достал из кармана красный карандаш и написал это слово «юдин» крупными буквами, наискось через весь маленький документ.
Глаза Лидии блестели торжеством.
— Вам эта старуха какой-нибудь вред сделала? — злым шепотом спросила Маруся, когда немцы отошли.
— Вред? Нет, никакого… Но ведь она — жидовка! Нам могли сделать замечание, если бы мы пропустили этот паспорт!
Маруся про себя осыпала усердную поборницу чистоты русской расы самыми нелестными прозвищами: шпик, пролаза, подлиза, сплетница накрашенная!.. но сдержалась и вслух не сказала ничего.
Но на следующий день она, все-таки, сумела переложить этот паспорт в другую пачку, выписала Златкиной новый аусвайс и под самым носом Лидии подсунула его на подпись не коменданту, а его заместителю Гансу.
Ни один человек этого не узнал — ни самой старой еврейке, ни своей матери, ни своей лучшей подруге Лене, с которой она была наиболее откровенной, никому на свете Маруся ничего не рассказала.
  
Глава 9
 
Правосудие завоевателей
 
Николай Сергеевич Венецкий, бывший главный инженер и заместитель начальника строительства Липнинского льнокомбината, беглый пленный, беспаспортник, отправился к бургомистру города за справкой, что он — местный житель.
Подходя к новому красивому дому эвакуированного учителя математики Ферапонтова, в который с недавних пор переселился из собственной развалющей хатенки Петр Спиридонович Сальников, Венецкий издалека услышал залихватские переборы гармоники; когда он открыл дверь, на него пахнуло густым запахом спирта, табачного дыма и жареного мяса.
За столом сидело около двадцати человек: тут был сам бургомистр, начальник полиции Иван Баранков и почти в полном составе вся его полиция, три или четыре старика, несколько женщин…
На столе стоял большой, литров на пять, глиняный кувшин со спиртом, деревянная бакдага с самогонкой, сковорода с поджаренным крупными кусками свиным салом, кислая капуста, соленые грибы и огурцы, жареная картошка, холодец, белый хлеб домашней выпечки, пироги и еще какие-то угощения.
Большинство гостей были пьяны.
— Здравствуйте! — проговорил Венецкий, оглядывая разухабистую компанию.
Старик Сальников буркнул в ответ что-то невнятное, а сидевший спиной к двери Баранков повернулся к вошедшему вместе со стулом и расхохотался.
— Глянь-ка!.. Сам товарищ директор пожаловал!.. — он добавил непечатное ругательство. — Что?… Небось кончилась коту масленица?… Раньше в кабинетике посиживал: «я занят!»… «приходите в другой раз!»… «выйдите вон!»… Наиздевались над рабочим человеком, жидовье пархатое!.. — и он опять добавил целый завиток ругани.
Венецкий вспыхнул.
— Во-первых, господин Баранков, я был не директором, а только главным инженером, во-вторых, никогда не был жидом, а, в-третьих, никогда не выгонял рабочих из кабинета… Если вы…
Баранков подмигнул Виктору Щеминскому, державшему на коленях гармонь, и тот со всей силы «резанул» «Катюшу», заглушая слова Венецкого.
Гости вразброд, пьяными голосами подхватили:
… «Выходила на берег Катюша…»
— Отставить! — закричал вдруг Баранков. — Долой советскую песню, туды твою…
И, не дожидаясь гармони, он затянул «Стеньку Разина».
Николай Сергеевич немного постоял на месте, потом обошел вокруг стола и вплотную подошел к Сальникову.
— Петр Спиридонович! — громко проговорил он сквозь пьяные крики. — Мне нужна от вас справка, что я местный житель…
Сальников поднял на него осоловелые глаза.
— Меня… надобе звать… господин… этот… как его?… значит… бур… бургамис…