Тыквенная Принцесса (СИ)

— Я хочу быть самым некрасивым человеком в этом Королевстве. Хочу всегда носить оборванное тряпьё. Хочу влачить за собой вонь всех моих свиней и кур, чтобы другие люди отворачивались и уходили, едва я только кажу из дома нос. Я хочу не нравиться никому, чтобы со мной не случилось того, что случается с ними со всеми… — говорит Золушка, и Фея, кротко улыбаясь смородиновой улыбкой, снимает с её плеч только что подаренную золотую парчу, заменяя ту на простые серые обноски.
Когда она идёт по невзрачной дороге, заплёванной дождём и конским навозом, где осмеливаются ходить только обездоленные нищие да плюющие себе под ноги свинопасы в высоких, по колено, сапогах — никто не отшатывается, никто не смотрит на неё косо, никто не зажимает пальцами носа: на тракте этом слякотью, гнилью и животным дерьмом разит попросту от всех.
За поворотом, где дорога пересекается с проулком-Мердуа, Золушка встречает графскую карету: игреневые кони бредут медленно, точёные ноги проваливаются в расхлябистую жижу, экипаж то и дело заносит вбок, кучер стонет и бранится, а знатные дочки, привыкшие завтракать по утрам сдобными пышками, вынуждены тащиться за каретой вслед — иначе драгоценные кони, говорит кучер, попросту порвут себе жилы.
Графские дочки обмотаны дорогими шелками, кружева сверкают серебром, в напудренных волосах дремлет яшма, но выхоленная красота оказывается слишком слабой, хрупкой, недолговечной: налипшая грязь топчет её, платья свисают драными обугленными мешками, румяна текут по страдающим лицам потом и сточными брызгами.
Графские дочки злобятся, шипят, швыряются в бестолковых лошадей оторванными от одежд каменьцами, воют сеновальными псицами; люди, освобождающие им путь и выглядывающие из окон, прячут смех под ладонями, отводят глаза, ловят будущих принцесс в зеркала…
Золушке, заблудившейся в одном стекле вместе с ними, случайно открывается, что, вопреки своему желанию, она всё ещё не самый некрасивый человек Королевства: она остаётся такой, какой была всегда, и вовсе не от её приближения станут зажимать носы иные люди, когда вынужденная прогулка приблизится к концу.
Вовсе не она, лелеющая собственную невзрачность, познает истинное уродство, упав с сияющих вершин вознесённой красоты.