Путешествия и приключения барона Мюнхгаузена (Современная орфография)
Суровость климата, нравы и обычаи страны имеют связь с бутылкой «отечественной», которая приобрела немаловажное социальное значение, какого в нашей рассудительной Германии она не имеет. И я знал в России людей, которые в искусстве умения пить были настоящими виртуозами.
Но все они были буквально ничто, в сравнении с одним старым генералом, с седой бородой, с угреватым меднокрасным носом, который с нами обедал за общим столом. Этот храбрый муж в одном сражении с турками лишился верхней части своего черепа. Так что, когда ему за обедом представляли нового иностранца, он вежливейшим образом извинялся, что вынужден остаться за столом в шляпе.
Генерал этот имел привычку, во время еды выпивать несколько бутылок киршвассера, а в заключение высушивал бутылку арака; при этом, в особо-торжественных случаях он эту дозу удваивал. Но на его наружности никаких следов, изобличающих пристрастие к спиртным напиткам, не замечалось.
Это обстоятельство показалось мне долгое время невозможным, и не мало часов я думал над этим, пока, как-то случайно, не пришла мне счастливая мысль в голову и я напал на след, для выяснения этой загадки.
В один прекрасный день ключ загадки был у меня в руках. Дело было в следующем: добрый генерал имел обыкновение, от времени до времени, поднимать свою шляпу. Это я неоднократно замечал.
Но никакого значения я этому не придавал. Ничего удивительного в том, что ему могло быть жарко, и еще меньше, что его голова нуждалась в свежем воздухе. Но вот раз, во время своих наблюдений, я заметил, что как только он приподнимает свою шляпу, то вместе с ней приподнимается и серебряная пластинка, которая служила ему вместо верхней части черепа. И из образовавшегося отверстия выходили парами те крепкие напитки, которые он поглощал во время обеда.
Загадка была разгадана.
Я рассказал об этом открытии двум своим друзьям и они попросили меня показать им свои наблюдения. И вот, в конце одного обеда, я стал со своей трубкой позади генерала и в ту секунду, когда он поднял свою шляпу я поднес кусочек зажженной бумаги к парам выходящим из отверстия его головы и мы увидели восхитительное, новое для всех нас, чудесное зрелище. Я превратил в огонь табачный дым, который поднимался над генералом, а спиртные пары которые были задержаны в седых волосах генерала — в голубоватый дымок, окруживший голову генерала ореолом, божественней, красивей и восхитительней которого я никогда не видел.
Мой опыт не мог ускользнуть от внимания генерала, но он на это ничуть не рассердился и даже несколько раз разрешил мне повторить свой опыт, который придавал его внешности почтенную таинственность.
…Как только он приподнимает шляпу…
И как только за столом появлялся новый человек, я был уверен, что опыт будет возобновлен. А для того, чтобы эти представления имели больше интереса, чтоб выполнение было более блестяще, многие держали пари на лишнюю бутылку арака, которая предоставлялась в распоряжение генерала.
В конце концов это сияние стало таким большим, что он стал угодным небу, и переместился к святым, где я и думаю с ним опять встретиться когда нибудь.
II
Охотничьи рассказы
Я обхожу молчанием различные потешные явления, в которых мы, смотря по обстоятельствам, являемся либо действующими лицами, либо зрителями, так как подобные явления повсюду встречаются, а потому довольно шаблонны.
Я имею рассказать вам кое-что такое, что будет гораздо интереснее, далеко удивительнее, а именно — охотничьи рассказы.
Я нахожу излишним уверять вас, дорогие читатели, что моя любимая компания всегда состояла из людей, которые питали особое пристрастие к таким тонким, хотя не лишенным известной остроты, удовольствиям, как к охоте.
Здесь я должен прервать начало рассказа введением и предупредить, что мне приходилось замечать, что все мои приключения чрезвычайно оригинальны. А отличительные свойства обстоятельств, которыми сопровождались все мои приключения, это — счастье, которым я пользовался при всех своих предприятиях. Эти-то приятные воспоминания обо всех этих встречах и курьезах, придают моей жизни особую непривычную привлекательность.
* * *
В одно утро увидел я из окна моей спальной комнаты, что пруд, который находился по соседству, был весь усеян дикими утками. Я наскоро оделся, боясь пропустить такой благоприятный случай, достал из угла свое ружье и с такой стремительной поспешностью бросился вниз по лестнице, что по дороге ударился о наличник дверей. Удар был так силен что из глаз посыпались искры. Но мне нельзя было терять ни минуты времени, — утро все пробуждалось, и утки могли улететь. И я, не обращая внимания на сильную боль в лице от удара, все быстрее подвигался к пруду. Я уже приблизился на расстояние ружейного выстрела, но тут-то, к своему великому огорчению, я, поднимая ружье, увидел, что вследствие поспешности, при столкновении, не заметил как, выскочил пистон.
Но времени терять нельзя было. И вот, к счастью, я вспомнил, что за несколько минут до того заметил, как при ударе, который я получил в глаз, посыпались искры. Я открыл затравку, поднял свое ружье, прицелился по настоящему в диких уток, затем так сильно ударил кулаком по одному глазу, что посыпались искры. Грянул выстрел и в добычу мне попали: пять пар диких уток, четыре куропатки и одна пара лысок.
Как видит читатель, здесь много помогло мне именно присутствие духа. Не будь его я растерялся бы с первого момента, когда ушибся; затем — когда заметил отсутствие пистона. И в конечном итоге не получил-бы такой ценной и вкусной добычи.
* * *
Читатель должен помнить, что самое главное в человеческих делах — это присутствие духа. Доказательство — случай со мной. И если солдаты и моряки этому самому очень часто обязаны своим спасеньем, то и охотники не менее часто пользовались успехом, только благодаря присутствию духа.
Я еще вспоминаю один случай, имевший место со мной-же. Было это так. В один из дней своего путешествия попал я на берег одного озера. Смотрю — а там несколько дюжин диких уток спокойно плывут, купаются и ищут пищи. Но утки были рассеяны на большом пространстве — почти не было парочек, а только в одиночку — так что я не мог рассчитывать одним выстрелом достать больше нескольких пар.
А тут еще, к несчастью, в моем ружье находился последний, единственный заряд. Мне-же нужно было принести домой порядочное количество, этих уток так как я созвал множество гостей к сегодняшнему обеду. Но тут-то я вспомнил, что в моей охотничьей сумке лежит еще остаток сала, которое я взял с собой из дому, чтоб перекусить после охоты. Я взял это сало, прикрепил к веревке, которая служила, собачьим поводом, а самую веревку расплел так, что она удлинилась вдвое. Затем, спрятавшись за камыш, который рос у берега, я бросил свою приманку в речку.
И не прошло несколько минут, как я, к великому своему удовольствию заметил, что одна дикая утка, бродившая возле, погналась за салом и, поймав — проглотила. Но сало было скользкое, почему оно, пропутешествовав, по всей длине внутренности утки, опять выскочило. Другая же утка, завидя, что первая проглотила что-то, приплыла за ней-же и в тот момент, когда сало выскочило с другого конца, она его мигом проглотила. Так продолжалось без конца, пока все утки не оказались нанизанными на веревку, к которой было привязано сало, точно жемчуг.
С полным удовлетворением вытащил я их из пруда, обвязался остатком веревки пять или шесть раз вокруг тела и шеи, и весело направился домой.
Но путь до моего дома был слишком далек и утомителен, а тяжесть множества наловленных мною уток была настолько внушительна, что я готов был, уже на половине пути раскаяться о столь удачной охоте. Но то, что случилось вскоре, доказало мне, что никогда нельзя предвидеть того, что с нами может приключиться. И то обстоятельство, которое меня только что обеспокоило, послужило в мою-же пользу.
